Его слова, такие вроде бы простые и безыскусные, породили внутри меня то чувство, от которого в груди появилось что-то вроде жжения. Словно что-то распирало ее изнутри, и от этого сами по себе на глазах выступили слезы.

- У меня больше никого нет, - прошептала, вперившись взглядом в стол. - Только я… Только я и… все…

- Теперь есть, - заверил меня Вознесенский и я почувствовала пожатие, когда он положил ладонь поверх моей и сомкнул на ней пальцы.

Господи… как же мне не хватало того, за что я сейчас и ухватилась. Опоры, что ушла, когда не стало дедушки. Того человека, что был бы рядом, и я бы знала, что на него можно положиться.

Как же нужно было сейчас найти поддержку. Поверить в то, что я не одинока в своей беде.

- Леш… этот ребенок может быть зачат от Эдика, - выдохнула я, решив, что лучше все обрисовать «на берегу».

- Дело ведь не в ребенке, - покачал головой Вознесенский.

Я понимала, о чем он говорит, но все же знала - нужно дать понять, что я не рассчитываю на спасение в его лице просто потому, что беременна, возможно, от Алексея.

- Знаю… Но и не хочу, чтобы ты считал себя обязанным мне.

Вознесенский пожал плечами и вдруг, поднявшись из-за стола, стал прибираться.

Отправил испачканную посуду в машинку, стер крошки, при этом делал это так размеренно и как-то просто, словно для него это было нормой.

- Я не считаю себя обязанным, - заверил меня Леша. - Когда мы сможем узнать, кто отец твоего ребенка?

Он задал этот вопрос, а у меня все внутри сжалось… Так захотелось, чтобы именно Леша оказался тем, от кого я зачала малыша…

- Через месяц самое раннее, - ответила я Вознесенскому и услышала то, от чего внутри разлилось тепло:

- Значит, у нас много времени, чтобы узнать друг друга лучше…

Конечно, узнать «друг друга лучше» - это еще не обещание жить долго и счастливо, но то обстоятельство, что Леша не пытался разбрасываться громкими заявлениями, как-то успокаивало.

Я уговаривала себя не сравнивать его с мужем, но, по правде, получалось плохо.

В памяти так и проносились картинки тех дней, когда Эдик стремительно и напористо принялся за мной ухаживать. Это сейчас я уже могла трезво оценить его нежелание слышать и считаться с моим мнением. А тогда я отчего-то решила, что его вечные «Я лучше знаю, как правильно» и «Держись меня и все у тебя будет хорошо» - признаки истинной мужественности.

Теперь же вслед за жестоким прозрением все постепенно вставало на свои места.

Здесь, у Матильды, я впервые за последние недели смогла хотя бы немного успокоиться. Причем этот покой оказался настолько целительным, что я даже начинала верить - не настолько Каблуков и всемогущий, чтобы я не сумела его обхитрить.

В конце концов, за годы брака я неплохо успела изучить его привычки и повадки.