Постоянная спешка не давала времени это понять до конца — лишь сейчас я стал задумываться о том, что, все-таки, произошло… Как оказалось, это пришло в голову не только мне.

— Дар, мне кажется, я стала понимать, что меня ждало там, внизу. Я дурочка, да?

— С чего вдруг?

— Ну, а как иначе? Можешь не верить, но там, я не думала о смерти — да и представляла ее совсем не такой. Трупы повсюду, один на одном, сгоревшие, раздавленные, утонувшие… Я тысячу раз могла оказаться среди них! Но тогда я даже не боялась! А теперь, когда прошло всего несколько дней — вспоминаю об этом озере с ужасом и страхом. Почему так?

— Это… Как тебе сказать? Последствие шока. Мы оставили за собой бездну, а в ней — часть твоей прошлой жизни. Когда ты находилась на островке — ты не думала ни о чем, кроме выживания. Сейчас — можешь посмотреть на саму себя. И, хоть это звучит с некоторым подтекстом — с высоты.

Ната кивнула:

— Я понимаю… С высоты — это верно. А ты? Ты тоже такое чувствовал?

— Всякое бывало… И думал, и представлял… И, едва сам в пропасть не прыгнул. Только я предпочитаю спать без сновидений — иначе, перед глазами встает то, что видеть не всегда хочется…

— Разве можно спать без сновидений?

— Если загрузишь себя какой-нибудь работой, так, что руки виснут, как плети, а глаза закрываются сами — вполне.

— Знаешь, — она чуть замешкалась, прежде чем продолжить, — я лежала сейчас с закрытыми глазами… и боялась их открыть. Думала — вдруг, все это случилось только в моем воображении. Наш уход с острова, бегство от зверей, подъем…

— И что я — всего лишь порождение твоих измученных снов?

— Не то… — она грустно улыбнулась. — То есть, да, конечно. Но не совсем. Что я опять останусь одна…

Я прикусил язык — поделом…

Назад, в мою берлогу, мы шли почти четыре дня. Ната не могла двигаться с той же скоростью, какая была присуща мне. Сказывались накопившаяся усталость, почти полностью порвавшаяся обувь, и отсутствие еды. Как назло, зверьки, которые водились поблизости от нашего холма, почему-то, не попадались здесь — а я уже был готов употребить в пищу даже их. Ел же их щенок? Ночевки превратились в испытание. С каждым днем все сильнее и сильнее крепчал мороз, даже замерзала вода в бутылках, хоть она беспрестанно качалось за спиной. От холода сводило конечности, и почти не попадалось ничего, что можно использовать для костра. Все давно и надежно погребено под слоем грязи и хлопьев, ставших единой, смерзшейся массой. Приходилось подолгу рубить топором, чтобы выудить, где-нибудь, кусок тяжелого, отсыревшего дерева, потом колоть его на щепки и терпеливо ждать, пока они нехотя начнут чадить… Животы сводило, несколько драгоценных сухарей приходилось делить на крошечные ломтики, не способные утолить голод. Силы таяли…"

"Ната не жаловалась.