Вы оба, сегодня, будто чем ушибленные. Пес с ума сходит, и ты туда же…

— Заметила?

— Еще бы! Попробуй, пропусти подобное представление! Погоди… Ты что, сам это знаешь? Тогда, какого я тут распинаюсь? И вообще, что происходит?

— Мне нечего тебе ответить.

— Нечего? — Ната возмущенно вздернула носом и направилась к подвалу. — Да, на всякий случай! Вздумаешь снова ко мне приставать — вспомни, где очнулся!

Я проводил ее мрачным взором. Тоскливый вой пса, собственное сумрачное состояние — что нас ждет этой ночью? И, действительно, какого лешего развопился Черный? И так кошки скребут, после случившегося, а тут еще эта сбрендившая псина!

— Да заткнись ты!

Угар даже не обернулся.

Он настолько слился с вершиной, что напоминал высеченную статую, только камни не издавали такие душераздирающие звуки…

— С ума сойти… Ты нам соберешь всех тварей, какие только есть в этом перевернувшемся мире. Хватит, пес тебя раздери!

Я рванул его за холку и буквально принудил идти за собой. Угар упирался всеми четырьмя лапами — и мне пришлось приложить немалое усилие, чтобы втащить пса в наше убежище.

Только оказавшись в подвале, щенок несколько успокоился. Но и здесь он метался из угла в угол, отказавшись даже от обычной вечерней порции — поступок, в былое время просто невероятный!

— Какая вас обоих муха укусила? А может, действительно, кто цапнул? Вроде мошкары? Кто его знает, что теперь ждать от насекомых?

— Меня не кусали.

Ната скептически окинула нас обоих холодным взором:

— Ну-ну… Все, укладывайтесь оба. Надеюсь утром увидеть вас в нормальном состоянии."

"Я угрюмо кивнул — знала б ты, в каком именно я был состоянии… Или — не я?

Надежды Наты не оправдались.

Ночью нас разбудил протяжный скулеж, временами переходящий в жалобные завывания. Мы, не сговариваясь, вскочили с постелей, и подошли к месту, которое я в свое время отвел для лежанки щенка. С Угаром творилось что-то странное, если не сказать — страшное… Пес извивался на подстилке, по телу пробегали конвульсии, а на морде появлялся широкий оскал. Глаза щенка закатились, пугая белыми белками…

— Он заболел? — Ната почему-то, спросила меня шепотом.

Я так же тихо ей ответил:

— Не знаю… Вроде нет… И ел все обычное, что и мы. А вечером вообще не стал — сама видела.

По волнистой шкуре словно прошла рябь, сразу напомнив мне страшную волну, до основания разрушившую весь известный нам прежде мир… Шкура будто жила сама по себе, отслаиваясь от мяса и костей. Угар громко взвыл.

— Я боюсь! — Ната вскрикнула и прижалась ко мне. У меня сжало сердце — так беззащитно и трогательно было ее движение.