Синий карандаш, отмечавший на картах местоположение противника, подкатился к самому краю, завис отточенным краем над пропастью. Полина вздрогнула, обмякла окончательно. – Никто, потому что враг народа. Пособник фашистов.

– Меня саму связали, – понимая, что перед контрразведкой говорить о врачебном и женском милосердии даже к больному врагу бессмысленно, попробовала защититься сама, вызывая жалость.

– А должны были уби-и-ить, – ласково подлез под взгляд врача Соболь, пропев самый лучший для задержанной исход. – Выколоть глазки, чтобы не замечала лишнего. Вырвать язычок, чтобы не болтала чего не надо. Отрезать носик, чтобы не чуяла запахов, – не преминул перечислить Полине лейтенант и все ее личные прегрешения перед ним и его дамой. – Кто тебя заслал сюда, на дорогу? – «Крылатка» оставила еще более глубокие шрамы на тщательно отполированном локтями и документами столе. Карандаш нырнул вниз, сломав об утоптанный пол острие грифеля.

Надежда, что в контрразведке все поймут и разберутся, оставила врача окончательно, и она откровенно задрожала, начав заикаться:

– Я… с-сама. Д-добровольно. Н-неужели не п-понимаете?

– Не понимаю, – без пощады улыбнулся дальнейшей безнадежности задержанной Соболь. – И жалеть ты можешь теперь только об одном – что не ушла вместе со своей Эльзой. Ординарец!

Вместо вечно отсутствующего ординарца, что-то добывающего, обменивающего, улучшающего быт начальника, появился Василек.

– Я когда-нибудь увижу ординарца? – всколыхнулся Соболь. – Я уже забыл, как он выглядит!

Коля, помня гнев Врагова и уже прекрасно усвоив, что у младших по званию он еще ненавистнее, даже не переступил порожек землянки, пожал плечами и застыл в проеме.

– Взять ее. В карцер!"

"Несмотря на то что он служил при контрразведке с Нового года, привыкнуть к арестам сослуживцев Василек так и не смог. Вот только что находились рядом добрые люди, ел с ними из одного котла, прятались от одних бомб, а тут бац – и враг народа! А еще паче – шпион, работавший на немцев. И в кутузку. Поначалу ему льстила всесильность службы, к которой принадлежал, тешило самолюбие то подобострастие, с которым к нему обращались словно заранее виноватые солдаты. Но потом все чаще и чаще стало выходить, что арестованные вовсе и не виновны, они отпускались, и при встречах с ними и Колька, и бывшие подозреваемые отводили глаза. Поэтому лучше на фронт. Туда, где перед тобой явный враг и не надо стыдливо опускать глаза. Воевать, а не водить в карцер задержанных, а оттуда – в туалет без ремня. А тут тем более врача, которая накануне давала таблетки от поноса.

На развилке тропинок врач замерла, напряженной спиной ожидая команду.