– Слышь, а ты, например, что-нибудь вымогаешь? Ну, или там… может, что у тебя?

Мидори сунула в рот льдышку и пососала ее.

– Хочешь меня поближе узнать?

– Есть интерес. Небольшой.

– Послушай, я задала вопрос: «Хочешь меня поближе узнать?» Тебе не кажется, что ответ не в тему?

– Хочу поближе узнать. Тебя, – сказал я.

– Серьезно?

– Серьезно.

– Даже если потом захочется отвести глаза?

– Что, такая страшная?

– В каком-то смысле, – сказала Мидори и нахмурилась. – Хочу еще выпить.

Я подозвал официанта и заказал по четвертой порции. Пока не принесли выпивку, Мидори сидела, облокотившись на стойку бара.

Я молча слушал «Honeysuckle Rose» Телониуса Монка. В баре было еще пять-шесть посетителей, но выпивали только мы. От аромата кофе в полумраке бара было интимно.

– Ты свободен в следующее воскресенье?

– Я тебе уже говорил, что по воскресеньям всегда свободен. До шести часов, когда мне на работу.

– Тогда поедешь со мной?

– Хорошо.

– Я заеду за тобой в общежитие. Время точно сказать не могу. Ничего?

– Без проблем, – ответил я.

– Знаешь, Ватанабэ, что мне сейчас хочется сделать?

– Даже представить себе не могу.

– Завалиться в мягкую постель, это во-первых, – сказала Мидори. – Мне хорошо, я пьяная, вокруг нет ослиного дерьма, а рядом лежишь ты. И медленно меня раздеваешь. Очень нежно. Как мать раздевает своего ребенка. Аккуратно.

– А-а, – сказал я.

– Мне какое-то время так хорошо, что я лежу и кайфую. Но вдруг прихожу в себя и кричу: «Перестань, Ватанабэ! Ты мне нравишься, но у меня сейчас другой парень, и я так не могу. Я в этом смысле строгая. Поэтому отстань. Прошу тебя». Но ты не отстаешь.

– Я отстану.

– Знаю. Но это же вымышленная сцена. Поэтому пусть будет так, – продолжала Мидори.

 – И ты показываешь мне. Его. Который встал. Я закрываю глаза, но вскользь замечаю все равно. И говорю: «Нет. Я серьезно – нет. Такой большой и толстый не войдет».

– Не такой у меня и большой. Обычный.

– Ладно. Какая разница? Это же фантазия. Вдруг твое лицо становится печальным, и ты говоришь: «Мне жаль тебя. Давай пожалею. Ну, не плачь, не плачь. Бедный ребенок».

– То есть, этого тебе сейчас хочется больше всего?

– Да.

– Ну-ну.

Выпив по пять стаканов водки с тоником, мы собрались уходить. Я хотел было заплатить, но Мидори шлепнула меня по руке, вынула из портмоне десятитысячную купюру без единой морщинки и заплатила по счету.

– Ладно тебе. Я как раз получила за одну работу. К тому же, приглашала я, – сказала она. – Конечно, если ты состоятельный фашист и не терпишь, когда женщина угощает, тогда другое дело.

– Я так не думаю.

– К тому же, я тебе не дала.

– Потому что большой и толстый?

– Да, – сказала Мидори. – Потому что большой и толстый.

Мидори захмелела, оступилась, и мы чуть не покатились кубарем с лестницы.