Но нежное тело перед глазами. Так и сияет фарфоровой белизной.

И под руками бархат ее кожи. Ее губ. Пухлых. Упругих. Мягких.

И приходится каждый раз сжимать кулаки.

Всполохами перед глазами, как брал бы ее. Как ласкал. Как доводил бы до одури, до истомы. Снова и снова. Как бы имя мое выкрикивала и касалась руками, изнемогая.

Женщин так не берут, как я ее взял. Так берут только шлюх.

И от этого ядом внутри странная, тягучая дрянь разливается.

Разливается так, что запить ее, выжечь из себя хочется.

Но разве она не шлюха?

Она и того не заслужила.

Никогда бы не принял такую. Никогда. Ни за что бы не простил.

Любая другая просить бы решилась, вышвырнул на задний двор. К псам. Без тряпок.

Но я взял.

Пусть грубо и с яростью. Да! Потому что не шлюхой. Потому что иначе ее хотел.

С самой первой встречи. С самого начала.

И удержаться не смог. Не смог не тронуть. Не прикоснуться.

А хотел убить.

С того самого момента, как передо мной появилась.

Как сбросила свой ничего не прикрывающий халатик.

Одного хотел.

Вцепиться рукой в эту нежную шейку. И переломить. Посмотреть, как вспыхнут и расширятся огромные глаза, что на крючок меня поймали. В которых я почти утонул. Впервые, на хрен, в жизни, утонул!

Шлюха. Дешевая же шлюха. Как и ее сестра.

Пришла телом выторговывать их поганые жизни.

Под любого бы легла. Любому отдалась бы.

Руки пачкать о такую противно.

Но я…

Блядь, я еще на руки даже поднял.

Измученную.

В постель отнес.

И прижимал.

С каких-то херов прижимал к себе.

Смотрел на тихое лицо. Гладил волосы.

Это надо вытравить. Вытравить из себя. Одним ударом. Навсегда. Навечно.

— Хватит, Айя, — отшвыриваю девчонку, понимая, что совсем сейчас забью своей яростью. И все без толку. Как ни таранюсь, а передо мной другие. Блядские. Ядовитые глаза. Того отродья. — Свободна.

Она валится на пол, судорожно ловя горлом воздух. Хватается на шею.

А та? Та тоже хваталась?

— Бадрид, — Арман отпускает ту, что выплясывала у него на коленях.

— По-хорошему тебе скажу. Раньше нам не пришлось бы ждать трех дней. Даже трех часов ждать бы не пришлось после того, как мы кому-то что-то предложили.

— Все знают. Мы приходим с батогом и пряником. Не примешь дар, получишь удар, от которого не оправишься.

— И все говорят. Что Багировы больше не способны на настоящий удар. После того, как ты отпустил семью Булатовых. Рустам даже бизнес какой-то ведет до сих пор.

— Согласен, — Давид шлепает по голому заду ту, что успела его ублажить. — Из-за этого поступка наш авторитет упал до нуля. Что ты дальше собираешься с ними делать, брат? Это твой удар. Мы вмешиваться не вправе.

Да.

Скриплю зубами, наливая себе первый за три дня стакан виски.

Член стоит просто адски, мешая здраво рассуждать.

А под руками будто горит ее кожа. Соски. Упругие. Маленькие. Острые, как камушки.