Когда человек может позволить себе так много, невольно задумаешься, а что можно ему противопоставить? Если он выбрал красивую рамку для своей коллекции и нашел место на стене, куда хочет пригвоздить меня как бабочку, остается только вырываться так, чтобы не переломать крылья.

Я и пытаюсь.

Подбадриваю себя как могу.

Докатилась до того, что считаю за везение то, что Роберт не урод. Он даже мог бы быть красивым. У него правильные черты лица и спортивная фигура, он явно ухаживает за собой, находя время для зала и массажей, но высокомерная печать всё портит. И он грубый, он очень грубый.

– Устала?

Я оборачиваюсь на его вопрос и только через мгновение понимаю, что он спросил.

– Да, – вру, на самом деле я в порядке, но так больше шансов побыстрее уйти к себе. – Вечер был длинным.

Роберт стаскивает с плеч пиджак и бросает его на комод в холле. Я тянусь к застежкам туфель.

– Не снимай пока, – говорит он. – Ты красивей на каблуках.

Он с блуждающей улыбкой глядит на меня, рассматривая каждую деталь. Мне кажется, что он из тех мужчин, которым и в постели нужны шпильки. Вместе с чулками и кружевным бельем.

Он обхватывает мою ладонь и тянет в гостиную.

– Давай выпьем. На банкете ты выпила всего полбокала сока. Я следил за тобой, крошка, – он усмехается. – Теперь можно расслабиться.

– Я вообще почти не пью…

– Не будь скучной, тебе не идет, – он снова улыбается, а руками уже находит бутылку. – Клубничный, а? Или поискать другой?

Он спрашивает для формы. Он уже наполняет треугольный бокал, а свободной ладонью показывает, чтобы я прошла к мягкой зоне. Там большой диван стоит напротив панорамного окна, а над головой переливаются электрические нити. Можно выбрать любой оттенок подсветки.

Я с опаской смотрю на диван, который больше напоминает бесконечную кровать.

– Что думаешь о моей матери? – Роберт возвращается с напитками и первым опускается на мягкие подушки. – Она тоже из простых, как и ты. Я с ней не общался лет до двадцати, может, даже больше… Уже не помню.

– Почему не общался?

– Долгая история, – он отмахивается. – Так как она тебе?

– Она милая. И очень красивая женщина, у нее определенно есть вкус.

– Да, братец ее балует.

Черт.

Разговор разбивается о риф.

Я отворачиваюсь, цепляясь взглядом за черно-белую фотографию с саксофонистом, и пытаюсь привести дыхание в порядок. Но я все же не справляюсь и вздрагиваю, когда Роберт дотрагивается до меня. Он с нажимом вбивает в мои ладони бокал с розовым напитком, не замечая, что я могу выронить его.

– А Павел какой? – произносит он тише.

– Что? – я оборачиваюсь, реагируя на странную интонацию в его голосе.

– Каким он тебе показался, крошка? Ты же впервые его увидела?

Я не хочу говорить с ним о Павле.

Внутри стоит барьер, который не дает и слова произнести.