Всегда рядом. Как верная рабыня. Я согласна жить даже в сторожке привратника, но не гони меня из алькова. Я этого не вынесу, Фацио.

Кажется, он усмехнулся:

— Ты так хочешь, чтобы дар ее отверг…

— Это неизбежно, ты знаешь свою родословную. Твоя мать говорит…

— …я знаю лучше тебя, что говорит моя мать. Вы обе пытаетесь выдать желаемое за действительное."

"Повисла тишина, а потом послышались шаги по лестнице, прямо над головой. Джулия старалась даже не дышать, вжалась в стену. Кажется, они почти спустились. Вновь шелест юбок, шорох ткани. На мраморный пол заползало дрожащее апельсиновое пятно фонаря.

— Она тебя забавляет, да? Эта неподходящая простенькая девица… — Прозвучало едва слышно, будто Доротея давилась словами. — Но ведь все закончится, едва она побывает в твоей постели. А, может, и раньше. Ты возненавидишь ее. А она — тебя.

— Это не твоя забота.

— Фацио!

Дрогнуло пятно фонаря, послышались тяжелые шаги, которые будто удалялись. За ними раздавались мелкие шажки Доротеи. Скрип петель, хлопок дверцы. И тишина. Они вышли через потайную дверь?

— Выходи.

Джулия содрогнулась всем телом, вжалась в стену, даже задержала дыхание.

Кому это он? Дженарро? Хоть бы Дженарро! Она не шелохнулась.

Фацио какое-то время стоял в молчании. Шумный выдох, неспешные чеканные шаги, которые, казалось, удалялись. Вдруг, будто холодный порыв ветра, метнувшаяся тень, и Джулия уже чувствовала на своем предплечье тиски пальцев. Она даже пискнула. Тоненько, как крошечная беззащитная мышь. Как он подкрался так неслышно?

Фацио выдернул ее на тусклый свет фонаря и навис, глядя в лицо с высоты своего роста. И Джулия замерла, как цыпленок, околдованный чарами змеи. Ни шевельнуться, ни моргнуть, ни сглотнуть.

Лишь бесконтрольное шальное биение сердца. Как же глупо было снова идти сюда! О чем она только думала? Закололо щеки, бросало в жар. Но дело сделано… Не отопрешься и не вывернешься. И как же стыдно смотреть на него после того, что она услышала! Как же стыдно! Она будто украла чужие секреты.

Фацио тряхнул ее:

— Разве твоя нянька никогда не говорила, что любопытство — это порок?

Джулия молчала. Он снова тряхнул:

— Ну же! Не говорила? Впрочем, что могла сказать эта неграмотная краснощекая бабища, кроме деревенских суеверий! — он смотрел так пристально, что взгляд едва не прожег дыру.

Джулия чувствовала, как тут же в груди заклокотало возмущение — он будто точно знал, куда бить, делал это нарочно. Она подняла голову:

— Говорила. Нянька Теофила мудрая и достойная женщина. Она не бабища!

— Просто невежественная старуха!

— Это не правда! Она говорила много умных справедливых вещей…

— …которые ты, как я вижу, не усвоила. Это тоже говорит не в пользу учителя.

Джулия задрала подбородок:

— Может, это я недостаточно способная.