Наконец, Соврано опустился на стул, и остальные тоже смогли сесть. Фацио подал знак слугам, и те начали подносить блюда, выставлять на стол и накладывать в тарелки, наливать вина. Столовая наполнилась звуками. За столом завязался довольно живой разговор о людях и вещах, Джулии не знакомых, но говорили в основном мать и Доротея. Фацио молчал, и складывалось впечатление, что он чем-то расстроен или вовсе нездоров. И чем больше времени проходило, тем больше он мрачнел, будто этот ужин был ему в тягость. Но Джулия снова и снова ловила на себе его взгляд, и от этого внимания кусок не лез в горло.

— Как вы находите Альфи, сеньора Джулия?

Она вздрогнула всем телом так, что ложка звякнула о серебряную тарелку. Джулия выпрямилась, убрала руки на колени, подняла голову:

— Альфи прекрасен, сеньор. Но, признаться, я еще почти ничего не видела.

Он помолчал, наблюдал за помрачневшей в свою очередь матерью.

— Нравятся ли вам ваши покои?

Джулия кивнула:

— Благодарю, покои прекрасные.

— Всем ли вы довольны?

— Я всем довольна, сеньор.

Он вновь замолчал, и повисла гнетущая тишина, над столом будто разлилось плотное напряжение. Слышался треск свечных фитилей и звуки ночного сада, доносящиеся их раскрытых окон.

— Есть ли у вас просьбы или пожелания?

Сердце заколотилось часто-часто. Желала Джулия сейчас только одного — писать сестре, но озвучивать просьбы здесь, при всех, было невозможно."

"Она опустила голову:

— У меня есть одна личная просьба. Я бы хотела говорить с вами… наедине, если вы сочтете возможным. Теперь или позже. Кажется, вы не совсем здоровы. Я бы не хотела оказаться в тягость, моя просьба подождет.

Все за столом напряглись. Джулия обвела собравшихся взглядом и заметила, что мамаша вот-вот то ли закипит, то ли набросится. Кажется, ей стоило немалых усилий взять себя в руки. Она то и дело смотрела на сына, будто ждала, что тот вмешается, но Фацио невозмутимо молчал. Тираниха даже спрятала руки на коленях.

— Владетель Альфи неуязвим, моя дорогая. Ни для болезни, ни для клинка. И стоило бы это знать, если вас почтили и ввели в этот дом. Поэтому оставьте свое лживое сострадание — здесь вы этим никого не обманете. — Она всплеснула руками: — Какой стыд! Какое невежество! Какое неуважение к этому дому!

Джулия вновь чувствовала, что предательски краснеет. От возмущения звенело в ушах. Да, она приняла решение не воспринимать тираниху слишком остро, но… это было просто невозможно. И молчать тоже было невозможно. В горле скопился комок печного жара, и если не дать ему выхода, он просто сожжет изнутри.

Джулия выпрямилась, подняла голову:

— Да простит меня сеньора, но сострадание никогда не было стыдом и неуважением. Это одна из божественных добродетелей. Наряду со справедливостью суждений и умением прощать.