И если он однажды попросту лопнет от обжорства — в том будет лишь хозяйская вина.

Нянька сощурилась, покачала головой:

— Все ты правильно говоришь — тут ведь как с дитем. Откуда же ему знать, если его не учат да не бранят?.. Все понять не могу, откуда слова такие из тебя выскакивают? — она вновь поцеловала Джулию в щеку.

— Ты ложись со мной на кровати, если хочешь. Она просторная, и впятером свободно будет.

Нянька отмахнулась:

— Чтобы меня в такой духоте еще и перины удушили? Вот спасибо!

Джулия лишь улыбнулась.

Теофила вернулась на свой сундук. Подвинула волосяной тюфячок и устроилась чуть подальше, поджав ноги. И тут же захрапела. Джулия оставила одну свечу и вернулась в кровать. Села так, чтобы в бледных оранжевых отблесках можно было рассмотреть кота. Если поганец делает это не в первый раз, он прекрасно знает, как отсюда выйти. Джулия подняла голову, глядя на недвижимое голубое пятно — Лапа был спокоен.

Обычные кошки едят медленно, аккуратно, бесшумно. Золотко же, казалось, мало чем отличался от дворовой собаки, разве что не поскуливал от восторга. Он ел с такой быстротой и жадностью, что мог легко дать фору Лапушке. Видно было плохо, но, казалось, он заглатывал курятину, даже не разжевывая и не чувствуя вкуса. Будто он неделями голодал! Или он чувствовал хозяйкину неприязнь к Джулии и ее зверю и хотел внести в это глупое противостояние свою лепту?"

"Джулия дождалась, пока кот опустошит чашку. Он вальяжно направился к окну, тяжело запрыгнул на сундук, на подоконник — и благополучно вышел тем же путем, каким и явился. Джулия прикрыла ставни и заперла крючком, вернулась в кровать.

Теперь сон не шел. Тяжелые веки смыкались, но внутри все ходило ходуном, наполнялось какой-то смутной тревогой. Теперь Джулия все время видела перед глазами ту проклятую книгу. Миниатюру, с которой хитро смотрел Лапушка. Снова и снова мысленно прочитывала возмутительный текст. И одно совпадение никак не отпускало… Книга утверждала, что зверь порождается от удара молнии в камни склепа.

Она все еще помнила тот день. Одновременно хотела забыть и не хотела забывать. День похорон матушки. Черный день. Холодный, осенний, промозглый. Дождь лил с самого утра, небо сотрясалось от громовых раскатов и озарялось молниями. Казалось, оно тоже рыдало над этой утратой. Не кричали птицы, попрятались бездомные кошки и дворовые псы. Мир будто надел траур. Воды натекло столько, что пришлось надевать деревянные колодки, чтобы дойти до склепа. Явиться на последнее прощание в портшезе или паланкине было непозволительно. Только на своих ногах.

Джулия и Марена не отходили от няньки Теофилы, просто висели на ней с двух сторон. Никого не осталось ближе — брат всегда был чужим.