Три дня никого, кроме чертового охранника, просовывавшего между металлическими прутьями поднос с едой. Но даже он не произнес ни единого слова.

Я понятия не имею, что происходит дома.

Я не знаю, не пришел ли Коллинз и его лакеи за моей семьей, не сбежала ли снова Рэйвен по какой-то идиотской, выдуманной ею причине. Я не знаю абсолютно ничего, черт побери.

Никогда еще за всю свою жизнь я не чувствовал себя таким беспомощным."

"И если бы я не получил сообщение от нашего юриста о том, что сегодня я наконец встречусь с чертовым судьей, чтобы выйти под залог, я бы уже потерял терпение и дал бы тут всем прикурить, чтобы они прочувствовали вес моего имени и наконец сообщили все, что мне нужно знать.

Но я доверился своему отцу и дождался – еле-еле, мать его.

Прямо сейчас они снова испытывают мое терпение, запихнув в одну комнату с семью другими заключенными, ожидающими встречи с чертовым судьей. А главное дерьмо в том, что это не единственная комната, так что кто знает, сколько времени все это займет.

Слегка нагнувшись вперед и повернув голову влево, я могу видеть комнату напротив, в которой еще несколько арестантов ждут того же.

Офицер, который привел нас сюда, стоит в центре коридора, закрывая нас от других. Он стучит по дверям обеих клеток своей дубинкой.

– Внимание! – кричит он, приподнимая пояс, чтобы спрятать свое толстое брюхо. – Фамилии от А до Ж – выстроиться перед этой дверью. Лицом вперед, не поворачиваться и не разговаривать с другими заключенными впереди или позади вас. – Он указывает своей палкой в мою сторону, глядя прямо на меня: – Ты первый.

Мой пульс учащается, когда меня выделяют среди других. Мое имя не произносили здесь. Они и понятия не имеют, кто я и что случится с ними, если они вдруг решат повести себя как храбрые мудаки и развяжут бессмысленную драку с целью помериться членами.

И хотя я с удовольствием поставил бы кого-нибудь на место прямо сейчас, потому что напряжение во мне требует выхода, сегодня мне нужно держаться подальше от этого дерьма.

А может, меня просто глючит после трех дней, проведенных, мать его, в одиночестве, и он просто указал на первого, с кем встретился взглядом.

Я медленно встаю и неторопливо шагаю к двери. За мной звенит цепями другой арестант.

Здесь надевают не только чертовы наручники на запястья – от них тянется тонкая цепь к лодыжкам, мешающая ходить и сокращающая длину моего шага вдвое. Это выводит из себя.

Я встаю лицом к двери, и ощущения будто включаются.

Он, блин, загнал меня в угол и ждет, что я буду вслепую стоять тут. Я так не думаю, мать его.

Я уже начинаю поворачиваться, как вдруг слышу шипение возле своего уха:

– Не. Вздумай. Поворачиваться.

Мои мускулы сокращаются, плечи напрягаются.

– Стой, мать твою, смирно, или нам крышка.