– А ты, Андрей? Ты знаешь?

Он отвечает не сразу. Сует руку в карман брюк в поисках сигарет, но пачка лежит на столе, и Шибуев чертыхается.

– Я был готов попробовать, пусть и не сразу это понял, но ты не оставила мне и шанса. Сегодня я не застал тебя дома. Твои планы редко совпадают с моими. В своей жизни ты предпочитаешь все решать сама. Как в тот вечер, когда просила не лезть тебе в душу.

Андрей секунду молчит.

– Сильная Уфимцева, ей нужно все или ничего, третьего не дано. Она боится предательства и видит людей насквозь. Ведь так? – Он поворачивается и смотрит на меня, словно видит впервые. – Ты не хочешь испортить мне жизнь, и ради этого готова всеми силами не пустить в свою. Так где мое место в той жизни, что мы с тобою создали?

Вопрос справедливый, и темные глаза ждут честного ответа.

Если бы получилось легко на него ответить.

– Андрей, я не знаю. Мне казалось, что знаю, но нет. Ты слишком любишь свободу, чтобы я не боялась решиться. Ты прав, мне нужно все или ничего."

"– Так почему сейчас ты здесь? Почему не осталась там, в зале, с другим? С которым все просто. Почему однажды ты пришла именно ко мне?

Мы стоим близко, смотрим в глаза, а теплый ночной ветер овевает наши напряженные лица. Я и не заметила, когда подняла руку и опустила ее на грудь Шибуеву. Сейчас стук его сердца кажется продолжением моего собственного, забившегося в груди, и ответить не получается.

Андрей накрывает мою руку своей ладонью и сжимает пальцы, натягивая желваки на скулах.

– Светка, ты вынимаешь душу, а она у меня есть. И в ней, как оказалось, есть место не только сочувствию. Ты сказала, что я дал тебе все, а что собираешься взамен дать мне ты?

– Андрей, я тебе обещала…

– Только не говори о свободе. Она у меня всегда была. Тебе не кажется, что это не совсем справедливо?

– А что ты хочешь?

– Для начала услышать правду. Не от других, от тебя.

Я молчу. Я хочу сказать, и не могу. Как начать? С чего начать? И почему его вопрос звучит так странно, словно он уже обо всем знает?

Так неужели знает?

Андрей снимает с груди мою руку и отпускает. Пальцам тут же становится холодно, несмотря на летний вечер. Им хочется вернуться в жар, в теплую ладонь Шибуева, потому что от потухшего карего взгляда у меня холодеет спина.

Я не права, но даже понимание этого не позволяет мне произнести признание. Это какой-то психологический барьер, через который не переступить. Клин, эгоизм, фобия – как хочешь назови – которая кричит мне, что он ничего не знает о беременности. Что речь совершенно о другом. «Молчи, пока не увидишь своих детей живыми и здоровыми. Молчи, иначе все обернется дурным сном. Это только твое!»

А если ему это не нужно? А что, если твое счастье поломает ему жизнь? Ты столько лет верила в невозможность материнства.