На Дюплесси в этот раз был не мундир, а простой сюртук, но даже в нём он выглядел весьма авантажно – высокий рост, широкие плечи и военная выправка сразу выдавали в нём офицера. В кресле сидела худенькая седая женщина – должно быть, его мать.

После обмена приличествующими случаю приветствиями женщина спросила:

– Что привело вас к нам, сударыни? – на меня она посмотрела чуть внимательнее. – Я наслышана о вас, ваша светлость, хоть и не имела чести встретиться с вами лично.

Несмотря на герцогский титул, она, судя по всему, давно уже не приглашалась на приемы в королевский дворец – наверно, с тех самых пор, как ее сын попал в опалу.

Она пыталась держаться горделиво, но пожелтевшие кружева на ее платье тоже говорили о многом.

– Простите, что побеспокоили вас в столь ранний час, – начала я. – Я, ваша светлость, вчера присутствовал на празднике в королевском саду, и стала невольным свидетелем вашего разговора с его величеством.

– Вот как? – усмехнулся он. – Простите, сударыня, я не могу сказать, что заметил там вчера кого-нибудь, кроме короля.

Это прозвучало почти грубо, но я не обиделась.

Я прибыла сюда не для того, чтобы упражняться в политесе.

– Это неважно, сударь. Важно лишь то, что вы там сказали. Я услышала о тяжелом положении солдат и инвалидов в вашем гарнизоне и хотела бы хоть чем-то им помочь, – с этими словами я достала из шелковой сумочки увесистый кошель с монетами. – Нет-нет, не возражайте! Я отдаю не последнее. Надеюсь, этого хватит на первое время."

"Он стоял за креслом, в котором сидела его мать, и смотрел на меня, не отрываясь, но не сделал и шага в мою сторону, чтобы взять деньги. Я просто положила кошель на стоявший у дверей столик.

– Брат мадемуазель Бонье и мой кузен погиб под Сарези, и эти деньги – самое малое, что мы можем сделать для того, чтобы помочь тем, с кем он, возможно, когда-то сражался плечом к плечу. Прошу вас, не обижайте нас отказом.

Его взгляд смягчился, и я заметила, как задрожала его лежавшая на спинке кресла рука.

– Я не знаю, что сказать, ваша светлость, – выдохнул он, наконец, когда молчание стало слишком тягостным. – За эти пятнадцать лет я позабыл о хороших манерах. Я знаю, что должен был бы отказаться от вашего щедрого предложения…

Я протестующе вскинула руку, а Мелли охнула, и на его бледных потрескавшихся губах впервые появилось некое подобие улыбки.

– Простите, я вряд ли найду нужные слова для того, чтобы вас поблагодарить.

– Мы приехали не за благодарностью, – возразила я. – Тем более, что эти деньги предназначены не лично вам. Не сомневаюсь, вы распорядитесь ими должным образом. Не ваша вина в том, что сражавшиеся за свою родину солдаты и офицеры оказались ею не вознаграждены.