— Глеб, ну ты чего? — Она дует губы, пряча улыбку.

— Я тебя спросил, Насть.

— Нет, я вошла без спросу, — отвечает обиженным тоном. — Извини. Я сейчас постучу и войду обратно."

"Она выдёргивает руки, злится и разворачивается на сто восемьдесят градусов. Хорошенько хлопнув дверью, выходит в коридор. Ей требуется совсем немного времени для того, чтобы прийти в себя и уже через несколько секунд тихо постучать.

— Можно войти? — Настя заглядывает в дверной проём и саркастически усмехается.

— Нельзя.

— Глеб! Это что за новости такие?

— Дверь за собой закрыла и ушла.

Возможно, стоит помягче, но настроение не располагает.

Я знаю, что, если с ней спокойно и по-хорошему, Настя не поймёт. Станет давить, хныкать, включать женские хитрости, чтобы добиться своего. В конечном итоге я всё равно обижу её, потому что трахать медсестру означает сделать больно Нике. Она об этом никогда не узнает, но я однозначно буду чувствовать себя мразью.

Взгляд Насти полыхает ярким пламенем. Она топчется на пороге несколько секунд и часто дышит, а затем, осознав, что я не шучу, обзывает меня уродом и скрывается за дверью. Вот и всё.

Я выпиваю чашку горячего чая и вновь приступаю к работе.

Усталость сбивает с мыслей. Время час ночи. Завтра сложный день — зачистка в горах. Наша подразделение — одна из самых активных на территории республики. Нужно быть готовым и собранным, хотя сил почти не осталось. Нет, я исправно выполняю свою работу, но делаю это на автомате — потому что надо. Когда я только приступил к службе, внутри меня всё бурлило от предвкушения и опасности. Сейчас пусто, тишина. Стучи, тормоши — не помогает. Я отработаю последние месяцы, а потом всё это оставлю. Всё, чем жил последние пятнадцать лет.

Я заканчиваю с бумажной волокитой, встаю с места и слышу стук в дверь. Думаю, что это Настя опять явилась, но нет. На пороге стоит дежурный, сообщает, что произошло ЧП. Новенький, которого я напрочь отказывался брать к себе в группу, самовольно покинул территорию части и отправился искать приключения на свою задницу. Его задержали в городе с личным оружием в виде стреляющего ножа. Твою мать.

Егора Лапина тут же доставляют ко мне в кабинет. Невменяемого. Впрочем, я и сам не лучше. Кулаки чешутся, я едва держу себя в руках, чтобы не разорвать его на мелкие кусочки.

Не зря я не хотел его к себе брать — как чуял, что этот придурок прибавит мне геморроя. Молодой, горячий, бунтующий. Он не хотел подчиняться системе, часто ныл и разводил сопли, но Мельников настаивал на том, чтобы я его при себе держал. Мол, я один могу с ним справиться. Утверждал, что у парня есть потенциал.

— Ты что творишь, гадёныш? — Я прижимаю его к стенке, хватаю пальцами за шею и надавливаю, перекрывая кислород.

Самодовольная рожа кривится от ненависти и сопротивления.