Я с ума сойду за эти три месяца!

— Мне очень жаль, Глеб… Прости меня… Если бы я знала, чем это кончится, то ни за что бы не согласилась. Тебе за это ничего не будет? — лепечу я одними губами. — Захаров... он ведь председатель Арбитражного суда.

— Мне похуй, — раздражённо отвечает Глеб. — Хоть сам Бог.

Остаток дороги мы едем молча. Мне ужасно грустно и горько, что всё именно так закончилось. Я не решаюсь трогать Воронцова, потому что он жутко взвинчен — это видно по манере его вождения.

Остановив автомобиль у подъезда, он впервые за весь вечер касается меня. Осторожно берёт за локоть, приближает к себе и включает в салоне свет.

— Сильно болит? — спрашивает Глеб, внимательно всматриваясь в моё лицо.

— Ни капельки.

— Можем поехать в больницу, но губа цела. Я сам тебе обработаю.

— Хорошо.

Очутившись в его квартире, я слышу тихий шорох на кухне. Замираю на месте,  потом быстро стягиваю с себя сапоги.

Я удивлённо смотрю на Воронцова, пытаясь понять, что здесь происходит. Его взгляд теплеет, оттаивает, на лице мелькает едва уловимая улыбка.

— У нас гости?

— Почти. Проверишь?

— Я не хочу молчать, — я коротко всхлипываю и вытираю рукавом куртки выступающие слёзы.

— Пожалуйста, давай поговорим!

— О чём поговорим? Что ты хочешь услышать, Ника?

В тоне Глеба больше нет злости, только бесконечная усталость и… разочарование. Надеюсь, что я просто себя накрутила. Мне так хочется вернуть время на пятнадцать минут назад и всё исправить! А ещё лучше — на несколько дней, и на встрече с приветливой Викой отказаться от её предложения.

— Ты и без меня знаешь, что не должна была соглашаться на эту работу, — произносит Воронцов. — Не должна была провоцировать влюблённого в тебя парня своим присутствием.

Тебе от него подальше нужно держаться, потому что я не всегда смогу быть рядом, а этому недоделанному мажору хрен знает что может взбрести в голову. Я с ума сойду за эти три месяца!

— Мне очень жаль, Глеб… Прости меня… Если бы я знала, чем это кончится, то ни за что бы не согласилась. Тебе за это ничего не будет? — лепечу я одними губами. — Захаров... он ведь председатель Арбитражного суда.

— Мне похуй, — раздражённо отвечает Глеб. — Хоть сам Бог."

"Остаток дороги мы едем молча. Мне ужасно грустно и горько, что всё именно так закончилось.

Я не решаюсь трогать Воронцова, потому что он жутко взвинчен — это видно по манере его вождения.

Остановив автомобиль у подъезда, он впервые за весь вечер касается меня. Осторожно берёт за локоть, приближает к себе и включает в салоне свет.

— Сильно болит? — спрашивает Глеб, внимательно всматриваясь в моё лицо.

— Ни капельки.

— Можем поехать в больницу, но губа цела. Я сам тебе обработаю.

— Хорошо.

Очутившись в его квартире, я слышу тихий шорох на кухне.