И ты, конечно, можешь сколько угодно строить из себя невинную овечку, я ни за что не поверю, будто ты не знала, что именно так и было задумано.

Она гневно смахнула две большие слезы, что всё же выкатились из глаз. Поднялась.

— Ты можешь верить или не верить, мне всё равно. И да, — достала она из кармана и положила на стол пластиковый футляр. — Ты только это хотел знать?

Тест на беременность показывал две красных полоски.

Давид сглотнул резко пересохшим горлом.

Это был момент, когда всё остальное должно подождать.

И оно ждало, пока Давид, как большая железная машина проворачивал заржавевшие шестерёнки, что должны поставить всё на место: мысли — в нужные пазы, решения — в правильное русло, жизнь — в новую реальность. Пока он осознавал, насколько всё только что изменилось.

«Всё же на это надо время», — решил он, преодолев первый страх и приступ паники."

"Ужас, что он не справится, не сможет, его буквально парализовал. У него подкашивались ноги от осознания, какая это ответственность, и какие его ждут перемены. Что Давид больше никогда не сможет принадлежать лишь самому себе, отныне и навсегда ему придётся думать о человечке, что уже есть, уже растёт, уже существует, ему уже несколько недель… и он здесь, совсем рядом.

Но он взял себя в руки. Осторожно выдохнул. Почувствовав, как пульс, рванувший вскачь, успокаивается, и сердце больше не выпрыгивает наружу из груди, Давид повернулся.

— Я всё пытался понять, — с привычным невозмутимым выражением лица, не выражающим ничего, смотрел он на Алекс, — почему та, что всю жизнь выполняла прихоти лицемера отца и засранца брата, вдруг бросила престижную работу и уехала в глушь. Но теперь всё понятно, — поднял он тест. — И после громкого заявления твоего папаши, обвинившего тебя в кражах и показательно уволившего, встало на свои места.

— Что именно тебе понятно, Давид? — устало, измученно спросила Алекс.

— Что ты снова позволила им сделать себя разменной картой в игре, — ответил он.

Она тяжело вздохнула.

— Мне кажется, что даже попытайся я тебе объяснить, что уволилась сама, приехала в прабабушкин дом сама, что до сегодняшнего дня даже не знала о своей беременности, и тем более о ней не знают ни мой отец, ни мой брат, ты меня не услышишь. Как не услышал, что в винный погреб меня никто не посылал. Что я никогда, ни разу тебе не врала. Но какой смысл, если у тебя своя правда, и только два мнения — твоё и неправильное.

Давид услышал каждое слово и, осмысливая её слова, поразился, насколько всё логично выглядит в её поведении, если допустить, что это правда. Настолько, что он ей почти поверил.

— Ты несправедлива, — покачал Давид головой.

— Я? К тебе? Несправедлива?! Да к чёрту тебя, Давид Гросс! Я устала. Я беременна. Я хочу есть.