Он приказывал себе не торопиться, перехватив её за бёдра, но с трудом сдерживался. Видел, как она напряжена, как часто дышит, как её шея покрылась испариной, но это было выше его сил — сдерживаться сейчас.

— Не закрывай лицо, — прохрипел он, когда она снова попыталась от него спрятаться.

Он чувствовал, как она сопротивляется, непроизвольно стараясь свести бёдра. И когда снова открыла глаза, Давиду показалось, она сейчас расплачется.

Это его отрезвило. Он остановился, не понимая, что происходит.

Честное слово, на какой-то мгновенье он растерялся.

— Всё в порядке? — прохрипел он, севшим голосом.

— Всё хорошо, не останавливайся, — выгнулась она, развеивая его сомнения.

Томно застонала, приглашая его продолжать, и, глядя Давиду в глаза, развела колени.

Рвано, отчаянно (Давид сказал бы неумело) она приподнимала ему навстречу бёдра, но, как ни странно, он в жизни не видел ничего чувственней.

Теперь ему даже приходилось её сдерживать, задавая ритм.

Он входил в неё глубоко и мощно, давая понять, кто главный.

А потом произошло то, что обычно происходит само по себе. Она подхватила его темп, её дыхание стало размеренным, взгляд поплыл. Продолжая двигаться ровно и ритмично, Давид наблюдал, как в ней рождаются новые ощущения. Как они нарастают, она меняется. Как она вдруг застыла, с громким стоном запрокинула голову и забылась от удовольствия.

Он кончил вместе с ней в два толчка. И уплывая за край, где они сейчас были вместе и только вдвоём, услышал своё имя, что она выдохнула:

— Давид!

Они долго молчали.

Казалось, полную тишину нарушает лишь звук их бьющихся сердец.

Давид решил, что окончательно сошёл с ума, когда поймал себя на мысли, что хочет её обнять и никогда не отпускать. Но когда он это осознал, в него словно плеснули толчёным льдом, он очнулся.

Вышел из неё, глядя в сторону, поспешно привёл себя в порядок. Порванные трусики, задранная юбка, разведённые ноги — ему не надо было смотреть, чтобы это видеть. Больше всего это походило на расправу, а не на то, чем оно изначально задумывалось — маленькая сладкая месть.

«Ну, всё. Дело сделано», — выдохнул Давид.

А когда торопливо застегнул ширинку и повернулся, увидел, что Алекс уже соскользнула со стола, запахнула растерзанную кофточку, одёрнула мятую юбку, и, не глядя на Давида, пыталась привести в порядок волосы. Кажется, занятие было бесполезным — вид у неё был потрёпанным: губы припухли, ноги дрожали, под глазами залегли круги, словно они провели в постели всю ночь, а не быстренько перепихнулись на столе."

"Это не лезло ни в какие рамки, точнее, выходило за все рамки, но идея о целой ночи вместе Давиду понравилась, а потом ещё об одной, и ещё. Он, конечно, отмёл эту мысль, зная, что видит Алекс Квятковскую последний раз, но странное тоскливое чувство осталось.