Только её голос слегка охрип, а во взгляде читались усталость, с какой смотрят на капризного избалованного ребёнка.

Её не задело оскорбление «шлюха». Она нашлась что ответить даже на это.

Реагировала спокойно и с достоинством, чего нельзя сказать о Давиде.

Он сорвался. Точнее, он позволил себе сорваться.

Он не поверил ни одному её слову про то, что она здесь ради него и что тогда в винном погребе оказалась случайно. Но… он хотел вернуться в тот день, два года назад, не мысленно, не в воспоминаниях. Потому что реальность, что стояла перед ним сейчас, а особенно чуть раньше, когда краснела и бледнела в чём мать родила, была в сотни раз лучше воспоминаний.

И он позволил себе сделать то, чего невыносимо хотел.

Её сладкие тёплые губы, словно поспевшая на солнечном пригорке земляника. Их вкус, их мягкость, податливость были намного приятнее, чем он мог вообразить.

Давид должен был насладиться своим триумфом, прогнать к чёртовой матери Алекс Квятковскую и забыть. А он наслаждался её губами, словно всё это время ждал, когда наконец сможет это сделать. Сможет закончить начатое и вот тогда, наконец, забыть.

Она оказалась такой, как он и думал — папиной дочкой, готовой предлагать себя каждому, кому укажет отец. А он, глупец, посчитал её невинной. Поверил. Проникся. Потерял голову.

Но это было тогда, не сейчас.

Сейчас он делал с ней то, что обычно делал с девушками на один раз.

Сбросив всё со стола, он уложил её на столешницу.

Её густые вьющиеся волосы рассыпались по полированному ониксу мягкой волной, и Давид невольно подумал об алтаре для жертвоприношений.

«Ну алтарь, так алтарь, пусть принесёт себя в жертву», — подумал он и снова склонился над её губами, уперев руки в столешницу у её головы.

Ласкал, дразнил, раздвигал языком. Насиловал её маленький грешный ротик, проникая внутрь, увлекаясь, забывая обо всём.

«Чёртова девчонка!» — очнувшись, с трудом оторвался он. И заметил, что дрожит от желания, чего никогда с ним не случалось. Никогда, нигде, с детства он не позволял себе проявлять слабость. Когда отец хлестал его ремнём и учил терпеть боль, за столом сложных переговоров, где решалась судьба его компании, под дулом пистолета — Давид ни разу не дрогнул, не отступил.

А с ней не хотел.

Не хотел сдерживаться, не хотел сохранять самообладание, не хотел останавливаться.

Рванув кофточку и лишив нескольких пуговиц, он целовал тонкие девичьи ключицы, бешено бьющуюся жилку на шее и терял голову.

Наверное, надо было её раздеть, но Давид сомневался, что справится.

От осознания потери контроля было не по себе.

Давид столько всего пережил: предательство друга, вероломство женщины, смерть близких, но всегда держал себя в руках, настолько, что сам однажды уверовал, что он железный. Человек без сердца, без души, без жалости.