И где-то там на вершине блаженства разлететься на осколки, на искры, на атомы и превратиться в ничто. Ибо лучше уже никогда не будет.

Он хотел увести её за собой.

Но она вдруг вспорхнула и исчезла, как морок.

А та, что ему привиделась вместо неё, попятилась от него, как от чудовища, и убежала.

Когда Давид наконец вернулся на чёртову вечеринку, надеясь найти, разузнать кто она, ему и трудиться не пришлось.

Напыщенный мерзавец Эдуард Квятковский вышел на сцену толкнуть речь во славу своего вонючего бурбона, которым он не уставал бахвалиться, рассказывая о редких, специально выведенных сортах кукурузы, как другие гордятся породистыми жеребцами.

Рядом с ним стояли его дети: болван Ярос, высокомерный и душный, с таким выражением лица, словно имел всех в этом зале, и она — его дочь Саша. Такая же невинная, как жёлтая пресса, что немало попортила крови Давиду, окрестив Крысиным королём.

Он был потрясён. Опрокинут. Раздавлен. Он уехал с вечеринки сразу, как только смог, надеясь выкинуть Александру Квятковскую из головы, и никогда больше о ней не думать. Она дочь Эдуарда Квятковского, рождённая от него, воспитанная им, преданная ему, а значит, такая же.

Когда несколько месяцев спустя в бухгалтерских выписках «ТОР-Групп» появились расхождения в расчётах с «КВ-банком», Гросс взял на личный контроль эти счета и стал терпеливо ждать, провоцируя папенькиного сынка продолжать. И тот, как глупый карась, попался.

Собственно, то, что Александра Квятковская здесь и нервно теребит верхнюю расстёгнутую пуговичку блузки, наверное, закономерность. Она — часть планов её отца. Его оружие.

Так стоит ли из-за этого расстраиваться?"

"Что все продаются и все покупаются для Давида не новость. У каждого есть своя цена. Родные, близкие, друзья, женщины — в жизни Давида не было никого, кто его не предал и при удобном случае не ударил в спину. Эти уроки он усвоил давно, и больше не доверял никому, особенно женщинам.

Большинство из них интересовали только его деньги, остальным, что, возможно, искали чего-то другого, он не давал шанса сам. Его устраивали самые короткие отношения без обязательств — на один раз. Это стало его религией и его образом жизни. Что, собственно, не сильно огорчало Давида — всё остальное ему заменяла работа. Давид Гросс был законченным трудоголиком и не стеснялся признаться в этом.

Словно напомнив, что он отвлёкся, на столе зазвонил телефон.

— Гросс, — ответил он, благодарный неожиданному звонку за передышку. Этих пары секунд ему хватило, чтобы прийти в себя. — Я ему перезвоню, — ответил он секретарю и положил трубку.

Обогнул стол, поднял упавший на пол шарфик, демонстративно поднёс к лицу, вдохнул запах.