И всегда дотошно требует, чтобы я их правильно носила, демонстрировала и использовала как можно чаще. Иначе — это неуважение к нему. Спросит и про массаж.

Истерично пытаюсь найти объяснение, почему я прогнала массажиста, и он вернул деньги — так, чтобы объехать произошедшее. Правду я сказать не могу! Вдруг муж решит потребовать объяснений или ещё что‑то… А этот Стеф… С него станется ляпнуть что‑нибудь компрометирующее обо мне!

Наговорил мне тут гадостей. А таким милым показался вначале. С мужчинами всегда так!

Я тоже, конечно… наговорила.

Так что сказать Борису? Не нахожу ни одного приличного оправдания. И решаю, что придумаю потом. А сейчас умолчу, пока меня так трясёт.

Прячу деньги в карман халата. Открываю дверь.

— Илюшка…

Один.

— А где папа?

— Поехал по делам.

С облегчением выдыхаю, присаживаясь перед сыном.

— Ты почему плакал?

— Папа сказал, что я его позорю. А я упал…

Трёт коленку.

— Мне было больно. Я заплакал.

Борис не выносит, когда Илья плачет при людях.

Обнимаю, прижимая к себе.

— Это неправда. Ты чудесный мальчик. Я тобой очень горжусь.

— Даже если я плачу, как девочка?

— Мальчики тоже плачут, когда им больно.

— И папа? — поднимает на меня удивлённые глаза.

— Папа… — вздыхаю я.

Папа у нас терминатор.

— Я не хочу эти тренировки… Я хочу гулять. Можно нам в парк?

— Пирожок… сейчас придёт Катюша. И вы поедете на шахматы. А на обратном пути немного погуляете.

Усаживаю его за стол. Вяло ковыряет тефтели на пару.

— А у меня скоро день рождения? — тоскливо.

— Скоро.

— И что будет? Как у Влады?

— Мы пока ещё не решили, — поджимаю я губы, вспоминая тот злополучный шоколадный фонтан. — А как бы ты хотел его провести?

— Я хочу в парк аттракционов. Только с тобой. И чтобы мы катались везде‑везде! А папе не сказали!

Борис запретил нам аттракционы. Необоснованная угроза жизни с его точки зрения. И отказывается идти на любые компромиссы. А хоккей с его травмоопасностью — обоснованная! И всего лишь здоровью, а не жизни. А здоровье у нас застраховано на крупные суммы. Поэтому с его точки зрения — поправимо!

И внутри меня опять начинает зреть возмущение.

Но сегодня я не готова бодаться с ним. Чувствую себя виноватой… Какой бы он ни был, он никогда не изменял мне и не давал повода беспокоиться о чистоте нашего семейного ложа.

Отдаю Илюшку Кате. Обречённо жду мужа. И через некоторое время входная дверь открывается.

— Виктория?

Выхожу…

— Почему не встречаешь? — внимательно разглядывает моё лицо.

— Голова болит, — вру я.

Не болит! Совершенно не болит эта предательница. Она покорена чуткими умелыми пальцами. Они что‑то с ней сделали. И боли больше нет.

— Не нужно было отказываться от массажиста.

— Возможно, — бормочу я.

— Я ему позвоню.