— А я люблю все сладкое, — отозвался глухой.

— Ну, так уж и все, — кокетливо возразила она и упорхнула к следующему столику."

"Не торопя события, он вскоре продолжил этот разговор. Новая беседа только подтвердила его прежние выводы. И когда в конце концов он предложил ей провести остаток вечера вместе, то был уверен, что она согласится. Так оно и произошло.

В этот вечер, а было это четырнадцатого апреля, он поразил ее блеском своего остроумия за обеденным столом. Она слушала его, широко раскрыв глаза от изумления, и почти не вмешивалась в разговор, завороженная его речью.

Потом они прогуливались под усыпанным звездами небом, и глухой неустанно и твердо направлял их шаги в сторону своей квартиры на Франклин-стрит. Когда он предложил ей подняться наверх и чего-нибудь выпить, она немного помялась, а сердце у него радостно забилось от предвкушения: значит, все не будет так просто, предстоит хоть какая-то борьба, а это только возбуждает аппетит.

В квартире разговаривали очень мало. Они сидели на шикарном диване в отлично обставленной комнате. Девушка сбросила туфли и поджала ноги под себя, глухой же разлил коньяк в большие пузатые бокалы.

Так они просидели некоторое время, держа их в руках. Девушка кокетливо поглядывала на него поверх своего бокала — взгляд этот она явно заимствовала у какой-нибудь кинозвезды. Глухой же изредка отпивал глоток-другой, отдавая должное жгучему напитку с отличным букетом. При этом он мысленно живописал себе, что именно будет проделывать с ней, и постепенно в груди его разливалось предвкушение удовольствия с некоторым налетом жестокости, но жестокости контролируемой — да, контроль здесь, в таких вещах, пожалуй, главное.

К полуночи девушка окончательно охмелела.

Она была уже полуголой и сама не знала, что происходит с ней, да и не склонна была раздумывать над этим — у нее было только тело, тело, которое сейчас целиком подчинялось ему; напитанное огромной жизненной энергией, оно уже как бы ей вовсе не принадлежало, и сильные руки несли ее по коридору в ближайшую из трех спален квартиры. Неожиданно для себя она обнаружила, что чулки с нее сняты, юбка высоко задрана, а под ней уже ничего нет, да и блузка расстегнута. Каким образом он умудрился снять с нее бюстгальтер, не снимая блузки? Она успела только глянуть на свою белую вздымающуюся грудь и вдруг совершенно отчетливо увидела его, склонившегося над нею.

Робко и выжидающе глядя на него, она испытывала какой-то неведомый ей ранее страх, страх перед неизбежным полным подчинением, а потом сознание ее отключилось.

Был полный провал в памяти. Она ничего не знала, ничего не помнила. Ее уносило куда-то к ослепительно сияющему солнцу, не давая приблизиться к нему; сияние то было совсем рядом, то удалялось.