А она не в словах, она во взгляде, касаниях, заботе, в свободе выбора и реальной свободе быть рядом с тем, кто дорог.

– Это слезы радости?

– Я так люблю его.

– Ребенка?

– И его тоже… очень.

– Первый раз вижу за несколько лет твои слезы.

– Я не дам его убить, вы понимаете? Я сама прикончу того, кто это захочет сделать.

– Ты думаешь, я способен на такое?

– Я боюсь так думать. Давно не верю людям.

Молчим, слышно лишь, как тикают настенные часы, Эдуард Маркович снимает перчатки, обиженно поджимает губы.

– Я всегда только за жизнь. Иди сдай кровь, знаешь где, а потом в кабинет УЗИ – номер семь, я подойду.

Слезаю с кресла, накинув халат, следую в процедурный кабинет. Здесь все стерильно, пахнет спиртом, не чувствую иглу, погруженная в свои мысли. На автомате сгибаю локоть, снова выхожу в коридор. Опершись спиной о стену, прикрываю глаза, в желудке спазмы голода."

"Чувствую взгляд – Гектор, точно он – еще тревогу, словно случилось что-то нехорошее, все мысли о Тихоне. Что там говорила Серафима, трудные времена у него, да, с таким другом, как тот упырь, что смотрел поганым взглядом, и секретаршей с клеймом шлюхи и врагов не нужно.

– Мне нужно отъехать на пару часов, глупить не будешь?

Гектор задает вопрос, только сейчас замечаю, как он устал, под глазами круги, бледный, кожа как сухой пергамент обтягивает скулы. Брови сведены, губы поджаты.

– Что ты задумал?

Он не собирается отвечать на мои вопросы.

– Нет, мне теперь нельзя. Ты не шутил?

– Кое-кого с тобой все равно оставлю, Костя не должен приехать. Новый год завтра, он отмечает его с семьей.

– Уже завтра?

Так вот почему все украшено мишурой, совсем потерялась в ходе времени.

– Арина?

– Я на УЗИ.

Не могу ничего обещать, потому что никому не могу верить, даже доктору. Я не знаю, что движет Гектором, на что он может пойти ради личной вендетты, верша месть, в каком положении окажусь я?

Полумрак помещения, удобная кушетка, мелодичный женский голос, я напряженно вглядываюсь в монитор, а там черно-белые разводы, ничего не понятно.

Я долгое время считала себя неполноценной, хотела семьи, практически не зная, что это такое, лишь из детских воспоминаний. Которые так неумолимо стирались из памяти, а я не могла их удержать.

– Ну, что тут у нас?

– У нас намечается истерика.

– Ну, это понятно, девочка нервная, но это пройдет.

Они так мило болтают обо мне, это забавно.

– А в целом, Лида?

– Эдуард Маркович, все хорошо, срок небольшой, все показатели для него в норме.

– Включи звук.

Щелчок, небольшой кабинет заполняют шумы, снова до ломоты в суставах сжимаю подол больничного халата.

Я понимаю, что это.

Сердцебиение моего ребенка.

Десятки, нет, сотни эмоций захлестывают меня, слезы вновь обжигают виски, губы дрожат.