Обычно к концу отдыха Ася начинала строить планы, прикидывала, какой можно предложить руководству интересный новый проект, что-то записывала и обдумывала, созванивалась с коллегами, а в этот раз так неожиданно и резко вдруг поймала себя на том, что совершенно не хочет уезжать, что тягостно думать о возвращении на работу.

Дальше – больше. Когда она вернулась в холодную Москву, ей прямо-таки пришлось себя заставлять, тащить и уговаривать идти на работу. И Ася понимала, что в ней что-то сломалось, перегорело, какой-то предохранитель внутренний слетел к лешей бабушке, а без него отказывалось работать и все остальное.

Случилось что-то непоправимое, и уже ничего невозможно было изменить."

"Может, надо было посоветоваться и поговорить с Семеном, но он в тот момент был по маковку в новой увлекательной интриге по смене власти и руководства, в которую влез, выторговывая себе будущие теплое местечко и награды, носился с горящими глазами большевистского заговорщика по всей Москве, вел бесконечные тайные переговоры с людьми из первого эшелона власти.

А Асе всегда были совершенно неинтересны и по большому счету до лампочки телевизионные интриги, подковерные игры, борьба за выживание и драки за шоколадное место.

Она всегда была как бы особняком, в стороне от этой составляющей любой профессии, не потому, что «вот я какая фифа» и не потому, что за спиной стояла защита в лице Семена, нет, а по очень простой причине – она не настолько зависела от дела, которым занималась, чтобы прямо вот жить и дышать только им, и видеть себя только в нем, и с убийственным ужасом думать о том, что можешь его потерять. Может, в силу того, что так и не нашла до сих пор того самого главного дела своей жизни? Бог знает, но вот не кончится для нее жизнь с потерей этой работы. Да с потерей любой работы не кончится.

А еще Ася осознала неприятную, но, видимо, неизбежную вещь – она не хочет и уже не может делиться с Семеном своими переживаниями, да, собственно, никогда особо и не делилась.

А теперь и вовсе что-то изменилось в ней бесповоротно и окончательно.

У психологов это называется красивым термином: профессиональное выгорание и внутренний износ.

Наверное. Но по большому счету ей по барабану, главное, что она четко осознала, что ей перестало быть интересным дело, которым она занималась, и навалилась какая-то тяжелая внутренняя апатия по поводу работы, да и жизни в целом.

И ничего не хотелось. Совсем.

Она еще и потому тогда рванула в буран, что не могла больше смотреть в глаза Игорю, еще и потому, что знала, что будет делать дальше.

Игорь давно почувствовал, что с ней происходит что-то неладное, еще раньше, чем она сама сформулировала это себе, и все чаще задумчиво заглядывал ей в лицо.