Я смотрю в его глаза и вижу того Олега, что смотрел на меня тогда, на кладбище, где мы встретились и где он впервые назвал меня Шипучкой.

Вижу того Олега, осунувшегося, похудевшего, жесткого, после тюрьмы.

Он тогда приехал ко мне. И ждал возле дверей.

И у меня горло продрало от этого его: «Привет, Шипучка»… И от взгляда.

Неизменного.

Словно он во мне видит что-то такое, чего я не знаю про себя. И тогда видел.

И сейчас.

Я смотрю в его глаза и не могу отнять руку, прекратить это все.

Не могу больше.

26. Примерно пятнадцать лет назад

— Привет, Шипучка.

Голос другой.

Более низкий, более хриплый. Словно он постоянно был либо простужен, либо много говорил.

Либо, наоборот.

Молчал.

И отвык разговаривать.

Я разворачиваюсь. Медленно. Кажется, что со скрипом даже, как старая избушка на курьих ножках в сказке Роу.

И впервые понимаю, что значит мгновенное удовольствие. Как это бьет по голове теплой, возмутительно возбуждающей волной.

Потому что смотреть на него, жадно, так жадно ловить прежние черты на сухом, изменившемся лице — это просто наслаждение для глаз. Я не могу остановиться, не могу запретить себе смотреть! Хотя понимаю, что, наверняка, это все неправильно.

И мне не надо, после всего, что было… После всего, что он сделал…

Не надо…

Но сил опустить глаза нет.

Сил отвернуться, просто открыть дверь, просто зайти в квартиру, захлопнув замок перед его лицом, как мне, конечно же, стоит поступить именно сейчас… Нет этих сил.

Я внезапно ощущаю, что не держат ноги. Вот так, в одно мгновение, стали глиняными столбами, бестолковыми и ломкими.

Я прислоняюсь к двери, и смотрю. Смотрю. Смотрю.

Ну, здравствуй, Олег.

Ты изменился. Ты стал суше. И опасней на вид.

Скулы — острые. Губы — обветренные. Волосы — короткие. Ты, кажется, выше теперь. Или это так плащ удлиняет фигуру?

Знаешь, Олег, так сейчас никто не ходит. У всех уже давно сгнили в шкафах кожаные длинные плащи.

Как до этого малиновые пиджаки.

Сейчас носят куртки средней длины. И пиджаки от европейских дизайнеров. И отращивают волосы. Немного. И не носят мобильные телефоны на шнурках.

И вообще, мир изменился, Олег.

А ты? Ты изменился?

Наверно, нет. Судя по тому, что стоишь сейчас здесь. Рядом со мной. И смотришь.

А вот взгляд у тебя прежний.

Как тогда, на Смоленском, помнишь?

Ты смотрел на меня так, словно я — самое лучшее, что было в твоей жизни. Сейчас все изменилось.

Уже давно все изменилось.

А твой взгляд по-прежнему буровит мне дыру в сердце.

Мне трудно стоять, Олег. Очень. Ноги дрожат. Так глупо. Недавно я на вызове откачивала старушку. Не откачала. Это была моя вторая смерть, как-то до этого все везло. И, знаешь, тогда ноги не дрожали. Хотя коньяком потом отпаивали меня долго.

А вот тут, рядом с тобой, под твоим взглядом… Дрожат. Не держат.