Закончив эту тираду я, обращаясь уже к Кацу, распорядился:

– Господин Джонсон, выдайте барону деньги, а потом выходите к автомобилю. Нам в Гатчине предстоит долгая работа с бумагами, и чем раньше начнём, тем больше удастся поспать. Поэтому не копайтесь. Барон, объявляйте, что его величество Михаил Второй покидает приём. Ну, не мне вас учить, как подать это решение публике. Вот не знаю, про конкурс на лучшую танцующую пару лучше мне объявить, или вы об этом сами скажете?

– Ваше величество, я понимаю, как тяжело вам дался этот день. Можете не волноваться, я всё сделаю.

Теперь никаких трудностей с завершением мероприятия не вижу. Можете спокойно ехать в Гатчину. Ваша матушка, Александра Федоровна и Николай Второй, я вижу, тоже утомились, так что если вы покинете этот приём, то и им доставите большое облегчение. Они могут спокойно отправляться в Царское Село, оставив дочерей музицировать и танцевать. Прощаться ни с кем не нужно, теперь вы император и можете пренебречь любыми условностями. Брат и матушка воспримут это как должное.

После этих слов, принёсших мне немалое облегчение (ну не знал я, как прощаться с Николаем Вторым, великими князьями и прочим бомондом Российской империи), барон Штакельберг хорошо поставленным голосом начал свою обер-церемониймейстерскую речь.

Хорошо, он отошёл и не заглушил моё напутствие Кацу. А я ему сказал:

– Слушай, когда будешь брать деньги у Первухина (а именно он сегодня был нашим кошельком), передай Диме, чтобы монеты держал под рукой, а не рылся в своей планшетке, отыскивая серебряные полтинники. Когда выйду на Дворцовую площадь, нужно будет согласно протоколу опять одаривать собравшихся там подданных серебром.

Будем с ним поступать так же, как и у Исаакиевского собора – бросать серебряные полтинники в толпу. Что хмуришься – денег жалко? Ничего, брат, не попишешь – традиция есть традиция. Тем более затраты на коронацию Михаила Второго предусмотрены в твоём гроссбухе. Я ни на копейку из составленной сметы не вылез."

"Больше ничего сказать Кацу я не успел. Барон Штакельберг закончил свою речь, а значит, можно было покинуть этот приём. Хотя барон говорил, что прощаться с присутствующими не обязательно, но воспитание двадцать первого века не позволяло этого сделать, и я закатил почти пятиминутную речь.

Где опять упомянул о войне до победного конца. Пока я говорил, Кац успел добраться до нашего «кошелька», пообщаться с Первухиным, взять у него деньги и вручить их барону Штакельбергу. Так что на Дворцовую площадь Кац вышел по правую руку от меня, и под восторженные крики толпы мы вместе разбрасывали серебряные полтинники. Первухин только подавал эти боеприпасы. В конце концов серебро закончилось.