А позвонили в ночь после похорон, в понедельник.

— Нет уж, уволь, — засмеялся Лунек, — еще раз эту пакость я слушать не, собираюсь. И вообще, Катюша, плюнь. Забудь. Обычная бабская злоба. Если ты будешь обращать на это столько внимания, то сама не заметишь, как скатишься до того же уровня. Знаешь, что мне в тебе всегда нравилось? Отсутствие бабства. Редкое качество для женщины. Ты понимаешь, что я имею в виду? Среди вашего брата мало таких, которые прощают чужую красоту, чужой успех. Попробуй при одной женщине сказать про другую доброе слово! Злобой изойдет. Хорошо, если только в душе, а то и нагадит как-нибудь, исключительно ради собственного удовольствия.

Это особенно заметно в женской зоне. Там хорошенькую мордашку могут и бритвой порезать. Но и про твой красивый балетный мир я тоже кое-что слышал. Кстати, если уж говорить о высоком, у Пушкина, например, в сказке о «Мертвой царевне» все закручено именно на бабской зависти. «Я ль на свете всех милее, всех румяней и белее?» А если не я, другая, так я эту другую в порошок сотру, отдам зверям на растерзание, отравлю, утоплю… Впрочем, топили красавицу в другой сказке. Помнишь, ткачиха с поварихой в сказке «О царе Салтане»? Я пацаном был, когда мне бабушка читала, а, видишь, до сих пор помню. «И завидуют оне государевой жене». Завидуют, суки, младенца не пожалели, в бочку законопатили, гонца опоили, государственный документ подменили. А ради чего, спрашивается? Просто так, из зависти. — Лунек откинулся на спинку кресла и прищурился как-то странно, по-кошачьи. — Александр Сергеевич много чего умного написал. Только поговорить мне об этом не с кем. А хочется. Надо нам с тобой, Катюша, почаще встречаться. Не только по делу, но и так, для души.

Катю немного напрягла эта последняя фраза. Она давно заметила, что Лунек симпатизирует ей не только как жене своего приятеля-партнера, не только как талантливой балерине и неглупому, легкому в общении человеку, но и просто как женщине. Нет, ничего серьезного за этим не стояло, избави Бог. Пока был жив Глеб, Валера вежливо соблюдал дистанцию. А сейчас вдруг сделал мягкую, осторожную попытку ступить на ту территорию, которая прежде в их отношениях была запретной.

Катя чувствовала, он играет с ней, как кошка с мышкой. Вероятно, вопрос с поиском убийцы он считает решенным.

И вопрос с дележом имущества — тоже. О делах поговорили, все выяснили, теперь можно и поиграть, поболтать о высоком, о Пушкине, о женской психологии.

«Нет уж, Валера. Это потом. Ты для себя все выяснил, а я еще нет. Так что, прости, о высоком, о Пушкине мы потом поговорим, — подумала Катя, — а сейчас давай уж вернемся к жестокой прозе»."

"— Слушай, Валера, я забыла тебя спросить, — произнесла она вслух после короткой паузы, — ты вчера обмолвился, будто знаешь Свету Петрову.