Задушил-то ее Ричард, а вот направляющей рукой стал тот, кому по должности полагалось жизнь оберегать.

Сайкерт машинальным – привычным – движением потер грудь в районе солнечного сплетения.

– Отец вливал в меня магию каждый день. Это была пытка. Резерв у него огромный – он не жалел силы, пытаясь сделать из меня мага. «Это будет прорыв», – любил он повторять. Новое слово в целительстве. Только у него ничего не вышло. Я оказался настолько бракованным, что не смог даже принять вливаемую в меня магию. Мой организм отторгал ее, как чужую кровь."

"Художник помолчал, продолжая массировать солнечное сплетение. Ему явно хотелось выговориться – недаром же он оставлял свои жуткие абстрактные картины в публичном месте. Классический пример маньяка, который подсознательно хочет, чтобы его остановили. Жаль, что мы не смогли этого сделать раньше.

– Лет до двенадцати я жил на правом берегу, – поведал мне Ричард доверительно, чуть наклонившись вперед.

Нас разделял стол, за дверью дежурили двое стражников и мой жених, которому я доверяла куда больше, чем всей полиции вместе взятой, и то я невольно вздрогнула, подавляя желание отстраниться.

– На всем готовом, с кучей слуг, по первому чиху приносивших все на блюдечке. Малая компенсация за пытки магией, но я привык.

Как я его понимала. Привыкнуть можно к чему угодно. И спать две трети суток, и жить на два мира, и править криминальной империей, хотя раньше считала любое нарушение закона ужасом и преступлением. Помимо воли, даже зная, что сидящий передо мной мужчина убил более тридцати женщин, я начинала проникаться к нему сочувствием. Точнее, не к нему, а к тому несчастному мальчику, лишенному семейного тепла.

Не оправдывать его ни в коем случае.

Убийство – не выход, никогда, даже если тебе от него полегчает. Но, учитывая, как его искорежил родной отец, который, по идее, должен был защищать и оберегать единственное чадо, неудивительно, что у бедняги поехала крыша.

– А потом стало ясно, что магия не приживется. И лорду Оффалу я стал не нужен, – тихим голосом продолжил Ричард. – Поэтому меня услали обратно к матери. Ей я тоже был не нужен – мешал работать с клиентами. Меня запирали в шкафу, потому что квартира у нас была маленькая и скрыть ребенка было больше негде. И я слушал, как мою мать имеют разные мужчины, иногда и несколько… Ел я далеко не каждый день, но рисовать не перестал. Углем на стенах, палкой на песке – голытьбе выбирать не приходится. Меня заметил мсье Дюк, взял в подмастерья. Когда он умер, у меня уже скопилось достаточно денег, чтобы снять собственную студию, и знакомств, чтобы не умереть с голоду. Я рисовал этих расфуфыренных дам с их визгливыми собачками, пузатых лордов и наглых магов – и ненавидел их. Ненавидел всех.