Энтузиазм публики был неописуем, и Суворов из своей ложи “несколько раз давал знаки руками, показывая, чтобы не выкрикивали его имя, но когда ему это прискучило, он стал низко кланяться и кончил тем, что благословил зрителей в партере и в ложах. Никто не находил это смешным, ему кланялись, как папе”. Публика захохотала лишь тогда, когда одна из дам слишком высунулась из ложи: “Суворов взял ее за нос и расцеловал”.

В доме архиепископа они познакомились ближе.

– Герой! – воскликнул Суворов. – Ты побил русских…

“Я был так сконфужен, что в жизни не испытывал ничего подобного”; на приглашение быть его гостем Армфельт сказал:

– Благодарю! От ваших солдат в лесах Финляндии я получил пулю в плечо, а от вас – канонаду комплиментов…

Потом они рассуждали о военном искусстве.

“Он (Суворов) часто повторял, что любит разговаривать с людьми, которые способны его понимать… он говорил удивительно умные, глубокие и интересные вещи… он не чудак; чрезвычайно глубок и тонок, в особенности ловок судить о людях и обстоятельствах”. В разговоре коснулись и генерала Бонапарта, звезда которого всходила над миром. Суворов сказал Армфельту, что в делах войны необходима большая нравственность:

– Уверен! Никакие деньги английских банкиров, никакие потуги австрийской горе-тактики, даже не мое умение водворять в Европе порядок, а только справедливость мирной политики, осиянная бескорыстием и благородством народных суждений…

Армфельт – уже посол в Вене – вдруг был извещен, что Павел I направил Магнуса Спренгпортена во Францию для переговоров с Бонапартом.

Это заставило призадуматься о своем будущем.

– Не значит ли это, – сказал он, – что в русской политике начинают играть важную роль те шведы, которые приняли русскую службу ради независимости Финляндии?

Он еще не знал, что Павел I выразился гораздо проще: “Я посылаю изменника к узурпатору”. Армфельт в Вене общался с русским послом Андреем Разумовским, графиня Ланскоронская ввела его в круги эмиграции, французской, польской и шведской; здесь он повстречал земляков Аминова и Эренстрема, своих конфидентов, когда-то вовлеченных им в заговор против герцога Зюдерманландского; приговоренные к отсечению головы, они долго сидели в оковах, а теперь, обретя свободу, готовили заговор против молодого короля Густава IV.

В ту смутную годину венское общество все чаще говорило о “дерзости” Бонапарта, тогда еще первого консула.