Все было как в плохом фильме ужасов, где героиня сама из-за своей глупости попалась в руки врагам. Я видела камень под босыми ногами, потом открылись ворота, еще один запор за ними, и меня бросили в темное и сырое помещение. На полу была влажная трава или солома, я даже не поняла. Закрылась дверь, и меня поглотила темнота.

Мне вдруг стало страшно, что не хватит воздуха, но присмотревшись я заметила несколько щелей прямо под крышей. Я встала на ноги и раскинула руки в стороны. Вокруг меня были каменные стены, и выложены они были кругом. И стоя, раскинув руки, я легко касалась обеих сторон.

Что там говорят о размахе рук? Это рост человека? Тюрьма в виде колодца? До отверстий под крышей было еще метра полтора, а стены, как и везде здесь, оштукатурены чем-то очень гладко. Я нащупала небольшую дверь. Толстые доски, скрепленные толстым железом. Нажала на дверь, но она даже не шелохнулась. Во дворе кто-то ходил, шептался, но, в общем, было относительно тихо, словно ничего особенного не случилось.

Больше меня не успокаивало то, что я очень дорогой товар. Я задела Фалею за живое. Я «кинула» ей в лицо ту правду, которую она скрывала годы, и из-за которой она не могла стать той, кем видела себя.

Сейчас со мной не было Криты, не было ножа и не было возможности доказать, что я могу изменить жизнь этой женщины, спасти ее, чтобы спасти себя.

– Лена, это еще не поражение, это огромный шаг вперед. Ведь не могла она сразу расцеловать тебя в обе щеки, аки Брежнев, и посадить рядом с собой, как лучшую подругу, - шептала я сама себе, лежа на полу. – Баба – дура, хоть и с личным домом терпимости. Ну, и развитие здесь как наше средневековье, одно, что тряпки хорошие и сапоги кожаные, а на деле – самое настоящее средневековье.

Ди-ка-ри, хоть и целуются под кустами, и боятся показываться без волос мужику. Коли любит, любую примет, а коли не понравится, значит мужик не годный!"

"Когда я говорила вслух мне становилось легче. Так делали и бабушка, и Нина Филипповна. Когда я спросила у бабули отчего она болтает сама с собой, она рассказала мне о тяжелых годах блокады, о том, что люди озвучивали свои действия чтобы не сойти с ума. Тогда я ее не поняла, и перестала обращать внимание на утреннее: «Сейчас мы пирожков напечем, чаю свежего заварим и будем Леночку кормить, а то мать-то не шибко разбежится с пирогами, а пироги они и в Африке пироги».

Сейчас я понимала ее как никто другой. Когда думаешь молча, мысли перебивают совсем не нужные, полные отчаяния рассуждения и сбивают с правильного настроя. Мне нельзя было отчаиваться, тем более диабета у меня больше нет, давления тоже нет. Да и шустрая вон какая!

Я не поняла, как заснула, а проснулась от того, что открыли дверь в моей темнице.