– Меня это не удивляет, – перебила его я, – психотерапевт использует ноутбук исключительно для хранения историй болезни.

– Нет личных писем, поздравительных открыток от приятелей, фото с вечеринок, – словно не слыша меня, бубнил мой помощник, – так не бывает.

Я повысила голос:

– Булгакова интересует исключительно профессиональная деятельность. Ты обнаружил следы Ирины Соловьевой?

– Да, – подтвердил Кузя.

– Озвучивай по порядку, – приказала я и легла на бок, – я вся сплошное внимание."

"Некоторое время назад Ирина Соловьева обратилась к Егору Булгакову. Психотерапевт после первой консультации завел на нее карточку, в которой указал: «Повышенная тревожность.

Страх. Нежелание общаться с людьми. Сильные боли в голове, желудке, ночные судороги в ногах. Была обследована в поликлинике, диагноз: здорова, легкое переутомление. Выражает желание покинуть Москву, «уйти, куда глаза глядят», тяготится общением с дочерью, оценивает материнство как каторжный труд». Эмоционально закрыта, находится в оборонительной позиции по отношению ко всему миру. Увлечений нет, работу не любит, это лишь способ заработка. На предложение сменить службу ответила: «Поздно. В моем возрасте умирать пора. Я заслужила наказание, мне его следует покорно нести». Огромное недовольство жизнью. В результате лечения хочет: «Быть как все, навсегда забыть о своих ошибках (что и когда совершила, рассказывать отказалась), полюбить дочь так, как любят детей все родители». Определена в группу. Состав: Светлана Кускова, Алена Новгородцева, Евгений Красюк, Любовь Малахитова (мало мужчин).

Первое занятие. Кускова откровенна (см. записи в карте). Новгородцева насторожена.

Красюк смущен (нужны еще мужчины. Пока подходящих нет). Малахитова показалась мне неадекватной (наркотики?). Соловьева отмалчивалась, ее испугала откровенность Новгородцевой, которая рассказала о желании убить сына, на контакт не шла, ощущала дискомфорт».

И так пять занятий. Не получалось у Егора Владимировича с Ириной, остальные откровенничали, она – нет. Каждый член группы рассказывал о себе, Соловьева попросила быть последней в очереди, у них по одному занятию на человека отводилось. Все высказались, в пятницу предстояло признаваться Ирине, а она не явилась к Булгакову.

Я опять села.

– То есть как не явилась?

– Ничего удивительного, – ответил Кузя, – поход к психотерапевту дело добровольное, не всякому по душе. Может, ей не хотелось прилюдно душевно обнажаться, одногруппники не понравились, или Булгаков излишне давил, торопил ее, вел себя бесцеремонно.

– Егор Владимирович производит впечатление деликатного человека, – не согласилась я. – Он словно родом из девятнадцатого века, сейчас таких воспитанных людей очень мало осталось.