Так сказать, не алкоголизм в себе, а себя в алкоголизме. И сами не прочь, и к другим относятся очень доброжелательно. На работе покрывают, в семье берегут, но только когда пьяница выходит из-под контроля, виноват почему-то не он сам, годами заливавший в себя отраву, не семья и трудовой коллектив, спокойно наблюдавшие за его деградацией, а врач, увидевший его первый раз в жизни. Точнее говоря, не видевший ни разу.

– Я, вообще-то, чудом выжил, – вдруг нарушил молчание Кошкин, – по всем канонам не должен был.

Он улыбнулся, кажется, первый раз с тех пор, как Ирина его знала.

– Меня сочли безнадежным и положили умирать вместе с другими бойцами. Такой лесок, помню, хвойный был, мягко, хорошо. Смолой пахнет. Лежу и думаю, интересно, как оно все будет… Что там мне, восемнадцать только исполнилось, не верил в смерть. И вдруг захотелось помочиться. Вроде как и под себя уже можно, а не хочется, позор… Девчонки же красивые бегают вокруг. Ну, делать нечего, встал, пошел за сосенку и случайно столкнулся с главной врачихой. Она аж остолбенела: «Ты что? Куда?» – и за шкирку на операционный стол.

Бимиц сочувственно вздохнул и покачал головой.

Кошкин последний раз затянулся и с силой погасил окурок в блюдечке с истершимся золотым ободком, исполнявшим роль пепельницы.

– Ладно, раз девочке так легче, давайте оправдаем.

Из какого-то не до конца понятного ей самой чувства деликатности Катя ушла из суда сразу после того, как дала показания.

Был еще день, и она поехала на кладбище, где из-за весны и распутицы почти никого не было. В тени тополей и елей, часто растущих среди могил, снег лежал еще совсем зимний, белый, а по берегам речки Красненькой, деловито несущей воды цвета кофе с молоком, просел и почти сошел, обнажая охряные клочки прошлогодней травы, осколки, робко поблескивающие под бледными лучами солнца, и прочий мусор. Могилы стояли плотно, смыкаясь оградками, жестяные обелиски с пятиконечными звездами соседствовали со старинными мраморными крестами и простыми стелами. Вскоре она прошла мимо совсем свежей могилы – холмик желтого песка жиденько закрыли венками и букетами живых цветов, уже тронутых тлением, а памятника пока не поставили, так что не узнаешь, кто здесь лежит.

Центральная аллея была хорошо утоптана, но по тропинке, ведущей к могиле мамы и тети Любы, давно никто не ходил, и теперь она лишь угадывалась под коркой наста. Катя шагнула, нога проломила тоненький слой льда и глубоко ушла в рассыпчатый снег. Кате стало весело, но она не смутилась. Зачем грустить, когда приходишь на встречу с родными?

Памятник стоял, чуть отсыревший, один на двоих – маму и тетю Любу.