Изо дня в день каждую секунду ждали разоблачения – и не дрогнули, не сбежали.

Смогла бы так она сама? Нет. Точно нет. Запаниковала бы и выдала себя, а заодно и всю сеть. Малодушная она.

Ирина вздохнула. Почему-то хотелось думать, что Люба и тот немецкий офицер любили друг друга по-настоящему. А что, он был не каратель, не эсэсовец, а солдат, и, может быть, совсем не хотел воевать, или пал жертвой чудовищной фашистской пропаганды. Пусть хоть что-то выпало прекрасное на долю Любы Красильниковой, не половая связь по заданию центра, а настоящая великая любовь. Будем думать, что парень был ею завербован и помогал в разведывательной работе. Ну это сказка, конечно, но так хочется… Ведь любовь, как и жизнь, пробивается в любом аду.

А потом, она ведь сто раз могла остаться за границей, но Люба вернулась на Родину, где ее наверняка ждали не теплый прием, а фильтрационный лагерь и жесткая проверка.

Дверь кухни скрипнула, и на пороге возник Кирилл.

– Ты чего не спишь?

– А ты?

– Под боком никто не сопит, вот я и проснулся.

– Я не соплю.

– Ой, Ира, не говори, чего не знаешь. Чайку попьем? – он зажег газ под конфоркой.

– Ты бы отдыхал еще.

– Да ну. Все что-то думаю об этих людях.

– И ты тоже? Правда, как несправедлива была к ним судьба? Девочки столько сделали для своей страны, а не получили совсем ничего.

Кирилл пожал плечами:

– Как посмотреть, ведь у них было главное – чувство исполненного долга.

Рабочий день закончился, и Ордынцев, многозначительно кашлянув, достал из шкафа початую бутылку коньяка.

– На посошок? – спросил он Морозова.

Тот важно кивнул, и коллеги переместились в закуток за шкафом.

– Ну вроде все, – сказал Ордынцев, отдышавшись после рюмки, – дела я тебе передал, а дальше смотри сам.

– Три месяца продержусь как-нибудь.

– Не сомневаюсь.

– А как же твоя научная работа? Вроде же интересная штука выходила…

Ордынцев засмеялся и налил по второй:

– На кафедре расскажешь. Профессор посмотрел и решил, что это чушь зеленая, мракобесие и шарлатанство.

– А ты нормально объяснил?

– Естественно!

Чокнувшись, мужчины выпили.

– Вот в том и трагедия, что, когда общаются умный и дурак, умный думает, что он дурак, а дурак думает, что он умный, – изрек Морозов.

– А я сейчас кто?

– Никто. Профессор твой дебил конченый.

– Это да. Но тут, думаю, наш с тобой любимец подсуетился.

– Прямо чувствуется его растущая из жопы рука. Так что, по третьей – святое дело?

Ордынцев кивнул.

– Ничего, вернешься героем, тебя уже никто не бортанет.

– Может, героем, а может, не вернусь. Посмотрим.

– Ты давай не унывай.

– Не буду. Только знаешь что, – Ордынцев замялся, – ты, если что, доведи до ума нашу конструкцию, и Михальчука не забудь в соавторы включить. Меня не обязательно, а его пожалуйста.