Я бы умерла уже от ужаса… Все-таки в детстве любопытство преобладает над страхом.

Гортензия Андреевна жила в коммуналке на Московском проспекте, в старом, чуть обветшалом доме с покосившейся дверью в грязный подъезд, выщербленными ступеньками разной высоты и густым запахом горелого молока, как всегда пахнет в домах, где на первых этажах находятся детские сады.

Стало грустно оттого, что педагог – это призвание, и учитель, сорок лет отдавший детям, не заслуживает лучшего жилья."

"Это уж у нас так водится – вместо того, чтобы достойно вооружать гарнизоны, лучше отлить царь-пушку, которая огромная, но не стреляет, или царь-колокол, который не звонит, и с людьми то же самое: есть царь-учитель, царь-врач, царь-сталевар и так далее. Они обласканы властью, прекрасно живут, о чем и сообщают на весь мир, демонстрируют свое благосостояние иностранным делегациям, а обычные рядовые работники проводят жизнь в коммуналках, и не дай бог им об этом где-нибудь ляпнуть во всеуслышание.

Из мрачной парадной они попали в просторную и светлую квартиру с хрестоматийной ванночкой под потолком и велосипедом на стене в коридоре.

Поахав над тортом, Гортензия пригласила их в комнату, большую, в два окна, и казавшуюся еще больше из-за скудной меблировки. Пока хозяйка ставила чайник, Ирина осмотрелась и едва не присвистнула от удивления. Обстановку составляли шкаф, письменный стол, узкая кровать, застеленная с солдатской безупречностью, несколько стульев и небольшой круглый столик. Все эти предметы были старинными и, похоже, имели немаленькую художественную ценность. Ирина не разбиралась в породах дерева и могла узнать лишь карельскую березу, но и здесь явно был использован благородный материал. Старинный гарнитур, украшенный причудливой резьбой из цветов и херувимов, и место ему в музее, а не в коммуналке. С высокого потолка свисала большая лампа, тоже явно не с боем добытая в ближайшем магазине. Судя по чуть тронутому патиной медному каркасу, лет ей было примерно сто, а то и больше.

Лишь книжные полки, занимающие целую стену этой чудесной комнаты, были из современности.

За стеклом одной из них Ирина увидела большую фотографию, судя по расплывчатости линий – увеличенный моментальный снимок. Молодой человек в летном шлеме улыбался так широко, что черт лица нельзя было понять.

Ирина отвела глаза, будто увидела чужую тайну. Наверное, это был жених Гортензии, или муж, и будущего, в которое он вглядывался с такой радостью, для него так и не случилось.

Больше фотографий не было, только картинки на стенах, прикрепленные без рамок, кнопками, как любила и сама Ирина. Много детских рисунков: папа-мама-я, собаки, космонавты, цветы, а Гортензия Андреевна всего одна.