Я нисколько не удивлюсь, если окажется, что шум был поднят напрасно, и просто в наши описи вкралась некая досадная ошибка, и коллекция просто-напросто окажется в другом месте. Вы работаете в запасниках, Федор Алексеевич. Скажите, такое возможно?

У Федора голова шла кругом, и было очень стыдно. Так стыдно, что даже перед глазами потемнело – должно быть, от прилива крови!..

– Что же вы молчите, Федор Алексеевич?

Федор прочистил горло.

– Возможно.

– Я тоже так считаю.

Господи, думал Федор, почему так трудно?! Почему я был уверен, что это так легко – украсть и жить дальше, ни в чем не сомневаясь?! Я украл, и теперь они все это знают и выручают меня изо всех сил, каждый по-своему, а я столько лет их ненавидел и считал, что несу непосильную ношу?!

Оказалось, что непосильно нести то, что я взвалил на себя сейчас, – распроклятое чувство вины за то, что я сделал! Я обманул их, а они, вместо того чтобы броситься на меня всей сворой, пытаются меня спасти?! И почти незнакомый Олег Петрович, и мать, и Петр Ильич, и даже Виктория!

И тогда кто же я?! Кто?!

– Ну-с, желаю вам хорошего дня, – сказал директор и повернулся на каблуках, чтобы идти. – Там с вами хотели переговорить из милиции, так вы дождитесь их.

– Конечно. Петр Ильич!

– Да?

– А почему вы рассердились, когда Марья Трофимовна позвонила в милицию?

Директор остановился возле высоченной двустворчатой двери с вырезанными царскими вензелями. Остановился, снял очки, покопался пальцем в нагрудном кармане, достал замшевую салфеточку и стал протирать очки.

Федор ждал.

– Видите ли, Федор, я с самого начала не верил в то, что кто-то из наших сотрудников способен на такое. Не верил и не хотел, чтобы в дело вмешивались правоохранительные органы с их… специфическим подходом. Я уверен, что мы сами сможем все уладить, без громкой огласки и лишнего шума. Я дорожу репутацией нашего музея и людей, которые в нем работают. Это очень просто.

– Просто, – согласился Федор Башилов. – Я уйду с работы, Петр Ильич, когда все закончится. Вы меня отпустите?

Директор нацепил очки и посмотрел на него:

– Не без сожаления, Федор Алексеевич. Не без сожаления.

Поклонился коротким поклоном и исчез за высокой дверью с царскими вензелями.

Федор сбежал по лестнице на один пролет и уставился в полукруглое окно, выходившее в музейный садик, который нынче был засыпан снегом."

"Лучше бы еще раз избили, подумал он. Ей-богу, лучше.

Ноша на самом деле оказалась непосильной.

В отделе русского искусства царили скорбь и отчаяние. Марья Трофимовна с ним не разговаривала, обе Марии Викторовны судорожно сморкались, а Нелечка все таращила глаза и время от времени качала по адресу Федора головой, и он сбежал от них к соседям, в отдел малых голландцев, но и там не было ничего хорошего.