— Было бы неплохо, сударь, — пробормотала я, осторожно цепляя конверт кончиками пальцев и подтягивая его к себе. Софья верещала от нетерпения, я сдалась, надорвала плотную бумагу и вытащила на свет новые хрустящие купюры.

— Полторы тысячи целковых, Софья Ильинична, — Щекочихин понизил голос до шепота. — Вознаграждение от личной канцелярии его императорского величества. Господин действительный тайный советник считает, что эту сумму должно увеличить как минимум в несколько раз, учитывая, что это вы послужили причиной пресечения хищений в этих стенах…

— Я?..

Не то чтобы я готова отказаться от этих денег, не в моем положении, когда каждый целковый на счету и куча долгов, но изводила таинственность.

— Да, а кто же? — равнодушно удивился Щекочихин уже нормальным голосом. — Господин штабс-капитан уверяет, что если бы не вы, ему и мысль подобная не закралась в голову. Вы же не собираетесь спорить ни с ним, ни, упаси вас Владыка, с господином действительным тайным советником?

Я помотала головой. Деньги были кстати, оспаривать я ничего не хотела, встречаться с очередным темным властелином тоже, яснее ничего не стало.

— Штабс-капитан Ягодин, — снизошел до конкретики Щекочихин, и я резко и шумно вдохнула, а потом закивала. — Это же вы рассказали ему о хищениях?

Я еще раз кивнула, хотя все было не так. Я пожаловалась на условия, Ягодин все выводы сделал сам. Я вспомнила, как он отреагировал на то, что девочки голодают и мерзнут — я хотела, чтобы наладили снабжение и дети перестали страдать, но Ягодин в отличие от меня знал, что финансирование академии более чем достаточное. Он сбежал от меня не потому что его что-то смутило в беседе, и не потому что «Сладострастная поэма» пробудила в нем низменное, а потому что ему как можно скорее нужно было доложить о воровстве.

Вечная история это не любовь, а хищение бюджетных денег. Версия, которую я не однажды проговорила в шутку и ни разу не рассмотрела всерьез. С другой стороны, я никак не могла подобраться к бумагам, которые бы пролили на что-то свет.

— Прошу простить меня, господин коллежский советник, — я поднялась, прижимая к груди конверт и очень тщательно, будто от этого зависела моя свобода, подбирая слова. — За дерзкий вопрос… но кто виноват в хищениях, вы уже знаете? Можете мне сказать?

Лопухова и Бородина, фрейлина и попечительница, и если заговор только предлог, чтобы убрать с дороги тех, кто мог в любой момент распахнуть дверь с ноги и потребовать всю отчетность? Подкупили слуг Лопуховой, чтобы те донесли в жандармерию на письмо-фальшивку, арестовали обеих женщин… а я, а что я, я подвернулась, и мое участие в противоправной заварушке придало всему особой пикантности. Я бы сказала — придало правдоподобия. Ай да я.