Вот это ты и узнаешь, приятель, и посмотрим, как ты себя поведешь.

Экипаж наконец-то остановился. Я выглянула из окна — спокойная улица, крепкие доходные дома, и Петр Асафович открыл мне дверь и помог выйти.

— Спасибо, — искренне поблагодарила я и полезла было за деньгами, но он с улыбкой покачал головой. И от этой простой, безыскусной улыбки мне захотелось разрыдаться посреди улицы, и я отвернулась, чтобы скрыть набежавшие слезы.

Не время. Меня обложили со всех сторон. Я не знаю, могу ли вернуться теперь в академию, а если вернусь, то увижу ли утро.

Вразвалочку подошедший дворник открыл створку ворот и ничему, черт возьми, не удивился. Я похожа на осведомительницу, даму веселого нрава, одну из тех, кто покупал мне белье? Или к Ветлицкому кто только не ходит, от попрошаек до великих княжон?

— К Георгию Станиславовичу, — нехотя объявила я, и дворник указал мне на окна на втором этаже.

Я поднималась по лестнице, устланной коврами. Что-то цапнуло издалека, из детства без радости, но Софья разом заблокировала все, что могла. Я не противилась, я причинила ей достаточно боли, чтобы продолжать добивать. Все это уже неважно, все это не имеет значения, все это в прошлом, настоящее мое беспокойно, а будущее может не наступить.

Я повернула бронзовую ручку звонка, он загромыхал где-то глухо, и я уже начала сокрушаться, что явилась напрасно, но через минуту разобрала за дверью шаги. Сперва я увидела ноги, потом подняла голову — передо мной стоял помятый лакей.

— Барышня? — сонно спросил он. — Назначено?

Я помотала головой. Ветлицкого нет, лакей дрыхнет, но попробуем. Главное прорваться, а там посмотрим.

— Доложи обо мне: Софья Ильинична Сенцова, — уверенно приказала я. — Георгий Станиславович знает обо мне, это срочно.

Лакей рассматривал меня, прикидывая одному ему ведомое, а в моей юной груди поднималась волна отчаяния. Все идет наперекосяк, а я возомнила, что у меня все получается.

Лакей отошел, пропуская меня в прихожую. Полумрак, тишина, размеренно тикают ходики. А еще, кажется, роет лоток кот.

— Раздеться можете, барышня. А потом вон там обождать.

Там — это что-то вроде приемной, поняла я, но куртку снимать не стала. У меня в рукаве козыри, и пока рядом топчется этот шпик, я прикинусь обычным просителем. Я сделала шаг в приемную под неусыпным взглядом заспанного холуя и поняла, что адски устала.

Очень много событий за последние дни — с того ли момента, как я открыла глаза и очутилась в застенках, или раньше, когда я окончила академию, когда погрязла в долгах, когда меня затолкали в тюремную карету… Но до желанного финиша далеко, и я не могу сойти с дистанции, от того, сорву ли я вожделенную ленточку, зависит жизнь.

Я села на диван. Уютно, тепло, на окнах темные синие шторы, и много мест, куда можно усесться просителям.