Во второй четверг, когда в театре дают новую пьесу, мы всегда тут. – Аннабел пристально поглядела на Эмму. – Знаете, какой сегодня день?

Эмма отважилась на догадку.

– Разумеется, это совпадение.

– О нет! Эшбери знал, что я буду здесь. – Мисс Уортинг оглядела ложу. – Он не рассказывал вам, как мы с ним познакомились? Он весь вечер не сводил с меня глаз, сидя как раз на этом месте. Не мог отвести взгляд, пока не закончилось представление.

Шампанское в животе у Эммы вспенилось и закружилось водоворотом.

– Держу пари, это он выбрал для вас платье. – Аннабел ткнула пальцем в рукав.

 – Красное, как вишневый пирог. И усадил вас так, чтобы я заметила, иначе его ухищрения пропали бы даром.

Эмма припомнила сказанные мужем слова.

«Вы должны сесть впереди. Вы должны видеть сцену. А публика должна видеть вас. Они должны вас не только видеть, но и восхищаться вами»."

"– Ну как, сейчас-то вы мне верите? Зная, что в этот вечер моя семья приедет в театр, он вырядил вас в красное, достойное шлюхи платье и устроил этот дешевый спектакль. Новоиспеченная герцогиня из простонародья! Он вас использует, Эмма. Для него вы просто средство мести.

Эмма была вынуждена прислониться к стене – для поддержки. Театральный зал закружился у нее перед глазами. Она не хотела верить Аннабел. Ничему из того, что она наговорила. Эмма твердила себе, что не должна сомневаться в своем муже.

Однако, как сказала Аннабел, все кусочки головоломки сложились. Внезапная поездка в театр, платье, пьеса. И главное – она так и не поняла, зачем он так стремился на ней жениться, почему сделал предложение через десять минут разговора в библиотеке, ничего о ней не зная?

Нет, все-таки кое-что он о ней знал наверняка.

Он знал, что это она сшила Аннабел подвенечное платье.

О боже!

Что, если сегодня он действительно старался не ради нее, Эммы, но ради другой? Что, если она ошибалась в собственных ощущениях?

Эмма стала вспоминать каждый день, проведенный с герцогом, каждый разговор. Отношения, которые она выстроила. Чувства, которые – как она надеялась – он когда-нибудь с ней разделит.

Неужели не было ничего, кроме уязвленной гордости и жестоких намерений?

Она не даст и ломаного гроша за то, что думают о ней Аннабел Уортинг и прочие светские дамы.

Но если Эш?

Она схватилась руками за живот. Внизу, на сцене, пятый акт приближался к своей жуткой развязке. Актеры «умирали» направо и налево, стенали, спотыкались, падали на подмостки.

«Как отвратительно они играют, – подумала Эмма. – Как неубедительно».

А в ней умирала душа, хотя не было ни стонов, ни падений, только гнетущее, пустое отчаяние.

«Эмма, ты виновата сама. Тебе следовало сначала подумать».

Она думала, хорошо думала – вот что было самое ужасное. Красный шелк порхал вокруг нее как жестокая насмешка.