"

"Его руки ласкают мою обнаженную спину, притягивают, а до сознания доходит, что Умаров по-прежнему в штанах. Зашел со мной под душ и держит в своих огромных лапах.

Все воспринимаю сквозь какой-то туман, и почему-то пальцы сами впиваются в покатые плечи неожиданно сильно, пока невыносимый мужчина намазывает мое тело гелем с кокосовым ароматом, который щекочет ноздри.

Понимаю, что Баграт смывает с меня грязь, головой упираюсь в литую грудь, ощущаю, как мягко его пальцы массируют кожу головы, намыливают волосы.

Здесь нет никакого эротического подтекста. Нет того буйства, под которое я попала минутами, или часами, ранее.

Вода резко прекращает литься на нас, глаза закатываются. Я силюсь сохранить свое сознание, и пока Умар обматывает мое тело полотенцем, я нахожу в себе силы, чтобы промычать:

– Домой… мне надо… д-домой… п-пожалуйста… Б-брошка…

Опять вижу глаза Баграта перед собой, они становятся какими-то злыми, пульсирующими, когда он выдыхает:

– Ты бредишь, Надя… у тебя жар… доктор уже едет…

Его глухой голос покрывается ватой, я едва воспринимаю его речь, руки тяжелые, дергаются, хочу удержать Умара подле себя, хочу дотянуться, но пальцы слабеют, падают на кровать, словно к ним свинец прицепили и пару гирь в добавку.

– Брошка… – выдаю сипом.

Сердце рвется на части. Чувство вины затапливает, в глазах рождаются слезы, но тяжелые веки не открываются.

Голова пульсирует болью, отдает в виски. Словно кто-то ударяет молотом, выдерживает время, дает прочувствовать всю силу и повторяет движение вновь.

Кусаю губы, дыхание вырывается сквозь сжатые зубы.

– Тише, тише… Надя…

В голосе Умара слышится какой-то надрыв.

Впервые такая интонация. Хочу открыть глаза, чтобы посмотреть в лицо мужчины, который опять возник в моей жизни, и все летит в самое пекло, но не могу…

С ним я ничего не могу. Ни противиться, ни сопротивляться и сейчас хочется свернуться клубочком и немного отдышаться.

Только и этого не получается.

Кто-то тянет за веко, светит фонариком, хочу уйти от острого света, защититься, но прохладные руки останавливают, придерживают, а чужой, но очень теплый голос проговаривает:

– Тихо-тихо, милая, без резких движений. Нельзя…

Не знаю, почему я подчиняюсь этому голосу.

Мужскому, глубокому. Этот голос очень напоминает тембр моего названого деда Вениамина Игоревича.

Стоит вспомнить, как в сердце колет.

– Тише… Наденька…

Такой же добродушный мужчина аккуратно проводит шершавыми подушечками пальцев по моему телу, деликатно трогает, почти не касаясь, а затем я слышу жесткое:

– Навалял ты делов, Умар… Будь я помоложе, лично бы тебе все кости пересчитал…

Слышу стук, словно кто-то бокалом по столу шваркнул, и дергаюсь, боль как от прострела.