Может, я к нему слишком пристрастна, и он действительно нормальный преподаватель? Может, у него дома проблемы были, вот он и злился? Загрызайка превысила частоту децибел, кто-то отвоевал назад картофельное месторождение, тоска по Аркадию заела или петрушку с кинзой перепутал… Мало ли причин?

И еще что-то, что не давало мне покоя следующие две пары. Что-то, что заставляло пропускать практикум мимо ушей. И даже Бауэр с Васиным не смогли привести меня в чувства, задав более чем дурацкий вопрос: «Поля, что у тебя с боксерами?».

Я только отмахнулась и сделала вид, что сосредоточенно занимаюсь.

Я не хотела думать о Логинове, но думала о нем постоянно! Преимущественно матом с изрядной примесью негодования, но только о нем! О его занятиях, об эссе, о том, выйдет ли он сегодня из себя или мы переживем этот день мирно. О том, что произошло тогда в моей комнате. Обо всем! Двадцать четыре на семь Логинов жил в моих мыслях, лишь иногда уступая место другим тревогам.

В прошлый понедельник нам всем сообщили, что неделю Логинова не будет и я поймала себя на том, что как-то пусто стало в груди от неожиданной новости. А еще накатила волна страха, когда я подумала, что он уйдет насовсем.

Я гнала от себя упаднические мысли, но они возвращались, а тревога нарастала как снежный ком.

Лиля, выслушав меня воскресным вечером на своей кухне, поставила диагноз «поплыл препод» и удовлетворенно хлопнула себя по коленке, убеждаясь, что она была права. Опасян категорически поддержал, пока я пыталась сдержать панику.

После четвертой пары я собиралась пообедать с Соней и Мариной, но до столовой дойти не успела. Даже с этажа выйти не получилось, когда меня перехватила Анна Марковна, вручила папку и велела:

— Синицына, идите на кафедру и сделайте двадцать копий.

Пришлось разворачиваться и топать на кафедру. Я произнесла короткую, но емкую молитву, прося у высших сил, чтобы Бубузяблику срочно не понадобилось что-то на кафедре именно в этот момент, но напрочь забыла, что Вселенная не слышит частицу «не».

Я вошла в пустую комнату, подошла к копировальной машине, вложила в нее лист и набрала нужную программу, пританцовывая от нетерпения. Прикусила нижнюю губу и уговаривала аппарат работать быстрее.

И под шум вылетающих листов, пахнущих свежей краской, не услышала шагов за спиной.

— Синицына, вы в курсе, что пакости при свете — это уже хулиганство? — прошептали у меня над ухом.

Слишком близко. На шее образовались мурашки, убегая куда-то на спину, а я вздрогнула и гневно обернулась.

Логинов стоял ко мне вплотную, спрятав руки в карманы брюк. И смотрел как тогда, в комнате, когда мы остались наедине.

Я сглотнула, но отступать некуда — позади стол, на котором бездушный аппарат с громким «вжух» выплевывал напечатанные листы.