– Эй, урод, сейчас мы тебя научим, – заявил переросль.

И тут моя Ромашка со вздыбленными волосами и юбкой кинулась им наперерез. Звонким, резким, почти басом, которого от неё ни я, ни вообще никто на свете ожидать не мог, она гаркнула:

– Прекратите! Сейчас же уйдите от него! Это мой парень! – встала передо мной, кулачки сжала и задрала вверх голову: мол, будете иметь дело со мной. Тонюсенькая. Но даже я силу почувствовал. Хотя откуда в ней сила-то? В Ромашке?..

Эффект неожиданности был впечатляющим – любой бы удивился, если б воробушек вдруг, как у Чуковского, замычал бычарой.

Качок с друзьями притормозили, челюсти отвисли. Хмырь, потирая скулу, по которой я успел заехать, спросил недовольно:

– Если парень, чего ж ты выпендриваешься?

Строго и всё так же оглушительно громко, с безапелляционностью бывалого директора в школе для несовершеннолетних преступников, Катерина заявила:

– Милые бранятся, только тешатся. И будьте любезны, без фамильярностей, молодой человек. Ваше вмешательство похвально, но не в данном случае!

Откуда в ней столько звука? И такого? – кажется, думал не только я.

– Ну как знаешь, знаете… – пробормотал хмырь.

 – Как лучше ж хотели…

– Благодарю за неравнодушие! – скомандовала Катерина. – Вы свободны! Идите!

И, что самое странное, они пошли.

Я встал и отряхнулся, ошарашенный не меньше юных гопников. Дурацкое чувство, когда тебя спасает от сломанных рёбер и сотрясения мозга хрупкая девушка в балетной юбке. Катерина обернулась ко мне.

– Андрей Викторович, вы в порядке? – Голос стал обычным, разве чуть позвонче, чем в офисе. Она окинула меня взволнованным взглядом, стряхнула листики и травинки с моего рукава. – Мне так жаль…

Я потёр затылок, отряхнул пиджак и спросил:

– Катерина Валерьевна Кутейкина, с вами хоть что-то бывает просто?

Она виновато пожала плечами, вновь превращаясь в беззащитную ромашку.

– Не знаю… Ой, у вас кровь! – и коснулась пальчиками моей брови.

Я чуть скривился от боли, но накрыл её тонкую руку своей.

– Ерунда.

Она засмущалась, словно настоящая. А меня распирало любопытство:

– А ещё раз так гаркнуть можете?

Она моргнула невинно и прочирикала робкой синичкой, словно никогда на свете не оглушала окружающих, как гудок на барже:

– Это я просто на опоре.

Так у меня меццо-сопрано, но вообще я могу взять четыре октавы… – и добавила в ответ на мои вытаращенные глаза: – Я вокалом занималась. Оперным. Но бросила.

– По-моему, зря, – сказал я.

– Я просто испугалась…

– Напомните мне больше вас не пугать, ладно? – я подумал, прищурился и хмыкнул: – Или, наоборот, пугать…"

"– Пойдёмте отсюда, – тихо, почти шёпотом сказала она.

И её глубокие глаза вновь оказались так близко, хоть разбегайся и прыгай в синеву, чтобы снова получить айсбергом в лоб.