Все предатели всегда будут спасаться враньём.

Девка пришла прицельно. Она знала к кому шла. И Матвей знал её.

Она не ошиблась квартирой. Она узнала меня. Она узнала его.

Все друг друга узнали.

Только мне ещё и больно было.

Я сомкнула зубы до хруста, чтобы успокоить внутри себя тремор, который растекался по телу дрожью и чём-то очень нехорошим. Почти губительным для меня.

— Она знает тебя, — шёпотом на границе слуха сказала я Матвею, и он отшатнулся от меня.

— Я не помню… не было никогда такого… — слишком неуверенно, но эта неуверенность даёт мне право думать, что всё может, окажется дурной сказкой.

— Она знает, что я не могу родить. Что я… — тут горло схватывает железный обруч, и я стараюсь произнести это слово, по буквам выдавить из себя. — Дефектная…

Матвей бросается ко мне, кутает в своих объятиях, сжимает.

— Ты не говори такое дерьмо… — он сам задыхается словами. — Не смей, Ксю… Ты идеальная во всём. Во всём понимаешь…

Я не понимала. Я грызла себя всё это время. Я неполноценна. Сломанная где-то внутри, поэтому у нас ничего никогда не получалось. Мнимое здоровье, с которым не ставят бесплодие.

Только я была уверена, что нездорова. Совсем.

Что-то во мне было не так.

— Ты самое настоящее чудо, которое может случиться в жизни… — убеждал Матвей. — Кис-кис я не мог тебя предать. Не мог, понимаешь… Кис…

Больно.

Мне казалось, что оправдания Матвея только сильнее разжигали костёр ненависти к себе. К своему телу, которое неспособное было на изначальную свою женскую задачу.

Все годы я молила, просила, уговаривала, шантажировала мироздание, чтобы просто стать матерью. Понимать, осязать, чувствовать, что я могу создать жизнь.

Но нет.

Проклятие моё в том, что, даруя одно, мироздание отбирало другое. Карма.

Получи самого лучшего мужчину, но не имей возможности однажды услышать детский крик, аромат сонный и молочный от макушки ребёнка, первые шаги…

Только вот и мужчина подкачал.

Со всех сторон я сейчас платила за свою счастливую жизнь.

— Ксю, не бросай меня… Такого не могло быть… Эта девка…

Он даже её по имени не называет. Она для него какая-то девка. Это ли не знак? Знак, что всё было — прошло, и для Матвея не имеет значения никто иной кроме меня. Это ли не знак, что прощение существовало всегда?

— Чуть больше месяца… Я не помню… — Матвей дышит на мои ладони, чтобы согреть их, чтобы кровь, которая остывала всё это время, снова побежала по венам. — Она говорит, что это было в баре. Или в клубе. Или… Ксю… я не делал этого…

Я не помню, чтобы последнее время Матвей вообще куда-то отлучался. И ещё вечером. Я всё время дома. И после работы мы либо были дома, либо гуляли, либо ездили по делам, либо…

В голове всё смешалось: дни, недели…

Я просто пребывала в каком-то дне сурка, где за действием идёт действие.