Я машинально поправляю вырез, натягивая ткань на грудь, чтобы Савранский больше не жрал ее глазами:

- Вероятно, ты в шлюхах разбираешься больше чем я. У меня нет таких познаний.

- Ага. И модой ты не интересуешься. И ярко краситься не любишь. И вообще вся такая простая русская баба, пока не припечет, да? – Он нависает. Говорит тихо и низко, так что каждое слово отпечатывается у меня прямо в мозгу. – А потом ррраз, и оказывается, что все то мы умеем, Настенька! И мило улыбаться, и хер сосать с заглотом.

- Остановись, - тихо прошу я.

- Да куда уж, мы только разогнались! Знаешь, что скрывается под этим платьем?

- Твоя жена, придурок! - Мой голос дрожит от злости и обиды, а еще от того, что хочется кричать, но нельзя, потому что за стеной собран цвет нации, которые так и ждут, когда наша семья оступится и падет.

- Именно, что моя жена, Настюш. – Савранский криво ухмыляется, и только сейчас я понимаю, как он пьян. – Моя обычная, приземленная, простая жена. В какую обертку конфету не заверни, на вкус такое же говно!

- Так не ешь.

- А я очень давно и не ем, милая. Или ты думаешь, отсутствие секса это просто совпадение?

- Нет, милый, - такой же змеей шиплю я, - грешила на первые признаки эректильной дисфункции.

- С моим членом все в порядке! Я трахаюсь когда захочу и где захочу. Теперь в нашей кровати нет запретов, только удовольствие, а секс наконец перестал быть скучным!

- Избавь меня от подробностей!

Я отталкиваю Кешу, так что он шагает назад, теряет равновесие и почти падает, успевая в последний момент схватиться за стену.

Смотрит на меня неверяще и зло, будто сейчас я покусилась на святое:

- Твои платья, губища, прически, эпиляция и новое белье не поможет, Настя. – Брезгливо цедит он. – Ты как была закомплексованной бабой, так ей и осталась. Никто не посмотрит на тебя. Ты нелепое бревно, и даже не можешь х*й отсосать нормально! Не все женщины созданы для любви, так что прими это и не позорься. Чтобы я больше не видел на тебе этой гадости, поняла? И мужиков рядом с тобой тоже не видел!

Он замолкает не потому что договорил.

Я ему не дала закончить свою речь.

Никогда не думала, что в жизни пощечины звучат так же звонко, как в кино.

Я размахиваюсь и со всей силы, со всей ненависти бью ему по лицу, так что на секунду ладонь обжигает ответной болью. Рука горит и немеет, будто это больше не моя плоть.

Я пораженно смотрю на свои дрожащие пальцы. Потом на Савранского. Он держится за щеки и молчит, будто только сейчас понял, где оказался.

- Настя… - В его голосе читается раскаяние и испуг.

Но я не хочу больше слышать этого человека. Смотреть на него все равно, что засовывать иглы под ногти: невыносимая, раздирающая тебя боль при абсолютно нормальной со стороны картинке.