Но куда? Лес вокруг поляны сомкнулся ещё плотнее, деревья вытягивались, становясь похожими на тюремные решетки. И тогда из чащи вышла Она.

Лань. Нет — не лань. Существо с оленьими рогами и лицом девочки, чья кожа переливалась, как перламутр. Глаза без зрачков, сплошная белизна.

— Ты разбудил Лес, — произнесла она, не шевеля губами. Ее голос звенел, как горный хрусталь. — Он теперь будет гнаться за тобой. До последней капли твоего страха.

Она повернулась, и я, как зачарованный, пошел за ней. Ее копыта не оставляли следов, но там, где она ступала, вырастали цветы с лепестками-языками.

— Он уже мертв… Он уже мертв…

Тропа вела вниз, в овраг, где текла река. Но вода здесь была черной и густой, как деготь. Над поверхностью висели шары — словно мыльные пузыри, внутри которых копошились тени. Одна лопнула у меня над головой, и тоненький голосок пропищал:

— Помнишь, как ты украл хлеб у слепого? Он умер через день. Это ты убил его.

— Вранье. Такого никогда не было, -нашел в себе силы возразить я.

Но лишь тонкий и злобный смех был мне в ответ. Лань-девочка остановилась у воды.

— Перейди, — приказала она.

— Это же смерть, — выдохнул я.

— Смерть? — она рассмеялась, и из ее рта посыпались жуки. — Ты уже в царстве мертвых.

Амулет, тот, что был подарен Мораной, вдруг дернулся на шее, как живой. Сорвав его, я по наитию сунул в черную воду. Река взревела. Амулет засветился, и жидкость начала твердеть, превращаясь в стеклянный мост.

— Смешно, — сказала девушка-лань, исчезая в воздухе. — Ты носишь в руке сердце Леса. Он тебя съест последним.

Мост вел в пещеру, из которой доносился стук. Металлический, ритмичный, как сердцебиение машины.

И тогда я побежал, пока легкие не начали гореть, как раскаленные угли. Я видел нить, алую нить, что тянулась из моей груди и пульсировала в такт каждому шагу, будто пытаясь вырвать сердце.

Лес вокруг меня вновь менялся: деревья становились выше, их стволы покрывались чешуйчатыми наростами, а ветви сплетались в арки, словно пытаясь образовать гигантскую клетку. Воздух был густым, как сироп, и каждый вдох оставлял на языке привкус горечи и железа.

Ночь сгущалась, но свет не исчезал. Он исходил от грибов, растущих у подножия деревьев. Их шляпки мерцали бледно-зеленым светом, а споры, поднимаясь в воздух, образовывали призрачные фигуры — силуэты людей, зверей, существ, которых я не мог опознать. Они что-то шептали, их многочисленные голоса сливались в единый поток слов, которые я не мог понять, но которые заставляли кожу покрываться мурашками.

Нить дернула меня в сторону, и я свернул с едва заметной тропы, углубляясь в чащу.