У нее наверняка таких проблем нет, по крайней мере, я ни разу не видела ее на отработках.

— И чего мы полезли к этой психичке, — не может успокоиться Оливка.

— Оль, ты веришь, что она пошла по своей воле? — смотрю на подругу в упор. — Ты же понимаешь, что они с ней делали?

— Догадалась, представь себе. Но откуда ты знаешь, может ей по кайфу побыть глубокой глоткой сразу для пятерых подряд?

— Как такое может быть по кайфу? — спрашиваю потрясенно.

— Или так надо, — отвечает она, понизив голос. Мне совершенно не нравится выражение ее лица.

— Кому надо, Оля?

— Ей, — добивает меня Оливка и показывает глазами на толпу перед стойкой. — Пошли работать. Потом поговорим, — добавляет шепотом, — вечером.

Перерыв заканчивается, и я бегу на лекции. Но происшедшее сегодня никак не идет из головы. Перед глазами стоит Нора, покорно плетущаяся за Коннором. А еще не отпускает гадкое отвратительное чувство использованности.

Но почему она отказывается от помощи? Почему никто за нее не вступился, даже подруги?

Что здесь вообще происходит?

Я в университете недавно, но за это время у меня не возникло ощущения вседозволенности и безнаказанности. По крайней мере тот же Коннор большего, чем схватить меня за руки, себе не позволяет. И я не собираюсь даже это оставлять без внимания.

Здесь же все просто за гранью, и студенты отнеслись к инциденту по меньшей мере безразлично. Но больше всего больно царапает полное безразличие к происходящему Топольского.

Хотя почему он должен был вмешиваться, если остальным по большей мере наплевать? Нет, не должен. Но этот его взгляд, брошенный на меня, когда он выходил из кафе. Злой и прищуренный взгляд. Как будто...

Как будто в том, что произошло, есть моя вина. Да, точно. Я чувствовала себя виноватой. Потому и бросилась к Норе, хотела помочь, начать действовать.

Но в чем меня обвиняет Никита? А может я напридумывала на ровном месте, он просто скользнул по мне равнодушно, а я решила, что Никита злится?

Вздыхаю, пока ручка бездумно бегает по тетрадному листу. Я по старой привычке пытаюсь приписать Никите то, чего давно нет. А может и не было. Ему плевать на чувства других людей, даже если это родной отец. Он признавался мне в любви и точно так же наплевал на мои чувства.

Но та, другая Маша внутри меня, кричит, что ее Никита точно бы вмешался. Глупая маленькая Мышка, которая до сих пор влюблена в своего Никиту и не верит, что он изменился.

Я попросила маму больше не называть меня Мышкой и Мышью, она поняла, хоть первое время иногда забывалась. И мое сердце заходилось жгучей болью.

И сейчас, стоило его увидеть, снова вернулось тупое, саднящее чувство в груди.

Я больше не люблю его, нет. Это другое.

Мне просто жаль, что все так получилось. Что мы оказались так связаны через родителей.