На последнего без слез не взглянешь. Расставание с Полиной изрядно его подкосило. Всегда жизнерадостный и весёлый Стас теперь похож на тень самого себя. Даже бросил гонки и выставил на продажу свою «Феррари». На нашей свадьбе глушит алкоголь стакан за стаканом и почти не разговаривает, а под конец вечера и вовсе засыпает, упав головой на стол.

С ностальгией вспоминаю то время, когда мы вчетвером — я, Витя, Полина и Стас — куда-нибудь ходили. Наши двойные свидания были веселыми. А теперь я даже и с Полиной не общаюсь. Вернее, она со мной. Я несколько раз писала ей первой, спрашивала, как дела. Подруга отвечала не сразу и односложно что-то вроде «все нормально» и никогда не писала мне первой. В итоге я перестала ей писать, и наше общение прервалось.

Обидно, что она не хочет со мной общаться. Главное, я не понимаю, почему. Думает, Витя знал об изменах Стаса? Думает, я знала? Но что уже теперь гадать. Полина уехала и не хочет никого из нас знать.

Два раза в неделю я хожу к психологу. Хоть я и стала чувствовать себя спокойнее, а кошмары с цепями и ошейниками никуда не ушли. Просыпаюсь посреди ночи и дрожу от страха, пока не понимаю, что это был сон. Знаю, что если не проработаю свою травму, будет только хуже.

С мозгоправом говорю много и обо всем. Рассказываю про маму, про детские страхи, про отчима. Особенно много про отчима. Сама от себя не ожидала, что буду столько о нем говорить. Психолог рекомендует закрыть гештальты, поговорив с отцом и задав ему все интересующие вопросы.

Мысль о том, чтобы навестить отчима в сизо, посещала меня и раньше. Я гнала ее прочь. Зачем? Что это даст? Он продал меня Керимовым, для чего мне его навещать? Но мозгоправ считает, что это нужно в первую очередь для меня самой. Тогда я соглашаюсь. Витя не хочет меня отпускать, но в итоге соглашается.

С уже внушительным животом, который никак не скрыть, я еду в сизо. Тюрьма — не самое подходящее место для беременных, но я стойко терплю досмотры, грязные коридоры, вонь. Наконец-то сажусь на высокую табуретку напротив грязного стекла и беру в руки сто лет немытую трубку.

Появляется папа. Увидев меня, искренне удивляется. Кажется, постарел лет на пятнадцать. Седины и морщин стало больше.

— Я тебя уже и не ждал, — хмыкает в трубку.

— Привет.

— Привет.

Что еще сказать? Не знаю. Просто смотрим друг на друга. Глаза отца опускаются на мой живот. Снова удивляется.

— Ты же не думал, что я в самом деле сделала аборт?

— Проклятая немка и тут меня провела, — хохочет. — Пригрел змею на груди.

— Знаешь, я подумала, ты очень плохо разбираешься в людях. Не видел опасность в Эмме Фридриховне, считал бесхребетной меня, слишком доверял Керимовым. Я уже молчу о том, что женился на корыстной женщине, которой от тебя были нужны только деньги, — имею в виду свою маму.