Нервно оправив подол платья, забываю обо всем, направляюсь к двери. Пожалуй, я еще не отошла от шока, еще не осмыслила, в какую паутину меня втянули.

– И еще вот что, Елецкая, – окрик Петровича заставляет остолбенеть у двери, на деревянных ногах разворачиваюсь и с непониманием смотрю на мужчину, – ты у гинеколога давно была?

Если бы в меня ударила прямо сейчас молния, наверное, я меньше бы удивилась, чем этому вопросу со стороны постороннего мужчины, который, по-видимому, не обременен не только понятием чести, но и морали.

– Простите? – в удивлении мои брови ползут вверх.

– Я говорю, к терапевту с гинекологом давно захаживала? Здоровая, спрашиваю?

Здорова я. Но зачем спрашивать подобное?!

– Димитрий Иванович дал строгие распоряжения относительно здоровья его личного помощника.

Просто киваю. Слов нет.

Как вышла из кабинета Петровича, я плохо помню. Просто в момент нашла себя сидящей за столом и рассматривающей темный экран дорогущего монитора.

Вся ситуация, в которой я оказалась, просто омерзительна, неприятна, а главное – я не вижу выхода.

В один миг меня обложили со всех сторон.

– Боже, Елецкая… Как ты все это разгребать-то будешь… – выдыхаю и тру лицо.

Я не могу сделать то, что от меня требует Петрович. Прикрывать чужой зад и быть инструментом в очередных махинация я не буду.

Не могу я продаться за тридцать звонких серебряников. Тут дело принципа.

Я. Не. Продаюсь. Не продаю также и свои убеждения.

Вопрос тут не в предательстве нового босса, которого я не знаю от слова совсем.

Однако в его случае есть понимание, что Димитрий был честен со мной, высказав все и оглушив своим черствым отношением.

Как я понимаю, подобные отношения, а вернее, их полное отсутствие, для Каца в порядке вещей.

На этой мысли мое видимое спокойствие меня покидает и из глаз брызгают слезы безысходности. Что-то внутри меня откликается на магната, реагирует приливом адового тепла к низу живота и будоражит чувственность.

Димитрий самый красивый мужчина из всех, которых я когда-либо видела, хотя что я видела?!  Но, тем не менее, понимание мужской харизмы и притягательности у меня есть. Живи он в середине двадцатого века – стал бы примером чистокровного арийца не только внешностью, но и отсутствием чувств.

Я только сейчас понимаю весь ужас своей ситуации.

Как скоро слухи о том, что я грею постель олигарху, разлетятся по нашему не самому большому городу?

Мне становится до боли неприятно, но на одной стороне весов встают мои честь и достоинство, а на другой – единственный дорогой человек, которого я поклялась защищать.

Выдыхаю горько и стираю с щек слезы. Стучать на Каца я не собираюсь. Идти с обвинениями и обличать Петровича тоже не могу.