Я пытался передать его в песнях, но… — Малколм покачал головой.

— Это так… печально. И жутко трогательно.

Он улыбнулся:

— Или слезливо. Но я зарабатываю на жизнь написанием и исполнением слезливых песенок про любовь.

— И заставляешь женщин терять из-за тебя голову. — Селия закатила глаза, стараясь припомнить все разы, когда его журнальные фотографии с другими женщинами заставляли ее терзаться сомнениями.

— Женщины не теряют голову из-за меня. Это просто имидж, созданный импресарио. Все знают, что это просто для рекламы. Это все ненастоящее.

— Ты говорил, что музыка — это часть тебя. — Селия махнула рукой в сторону пианино. — Ты так был увлечен игрой и своим творчеством.

— Я был юным идеалистом. Но я стал реалистом. Я уехал из города полный решимости заработать денег больше, чем есть у твоего отца. Музыка была моим единственным средством добиться этого.

— Ты достиг своей цели. Я искренне рада за тебя. Поздравляю, что смог превзойти моего старика.

— Больше чем превзошел. — Глаза его блестели подобно звездам на ночном небе.

— Ты заработал денег больше чем в два раза? Во сколько раз, в пять?

Он пожал плечами, глаза по-прежнему улыбались.

— В восемь? — пораженно продолжала Селия.

Он молчал.

— Больше чем в десять раз? Обалдеть…

— Ну, уже близко.

— Вау. — Селия негромко присвистнула. — Песни про любовь хорошо оплачиваются. — Гораздо лучше, чем маленькие этюды, которые она сочиняла для своих учеников в надежде однажды опубликовать их в методическом пособии.

— Люди хотят мечтать и надеяться, — сухо сказал он.

— Это звучит цинично. — Ей стало грустно, когда она подумала, как сильно Малколм любил музыку. — Зачем ты поешь о том, во что не веришь? Ты же больше не нуждаешься в деньгах.

— Тебе нравилось, когда я пел для тебя. — Он повернулся к пианино и положил руки на клавиши, его пальцы начали наигрывать простую, смутно знакомую балладу.

— Я была одна из тех слезливых женщин, влюбившихся в тебя.

Когда Селия была в Швейцарии, с ребенком во чреве, она мечтала о том времени, когда вернется, Малколма выпустят из интерната и их жизнь наладится. Но письма его приходили все реже, и наконец она поняла, что ей говорили правду. Это была просто школьная влюбленность.

Малколм сыграл еще пару куплетов песни, которую написал для нее тогда, в юности. Он говорил, что песни — это все, что он может подарить ей. «Игра наверняка» была ее любимой. Мелодия звучала все быстрее, аранжировка теперь была уже более сложной, чем тогда. Когда Малколм закончил, последняя нота эхом отдалась в маленьком флигеле.

И в сердце Селии.

Ей было трудно дышать, слезы жгли глаза, и его образ за пианино расплывался. Селии так хотелось обнять Малколма и прижаться щекой к его спине. Ей было больно от того, что она потеряла.