Осталось миновать круглосуточный цветочный магазин, больше похожий на место казни мягких игрушек: за стеклом среди холодильников с розами, нарядных букетов в хрустящей бумаге и комнатных доходяг в горшках, бедные плюшевые мишки болтались повешенные под потолком; пробежать мимо приземистых домиков за разномастными заборами — одного пустого под снос и семи обжитых, — и будет её двухэтажный теремок.

Ирка обошла очередной вал снега, скопившегося на обочине за зиму. Плотный, грязный, лежалый, днём он подтаивал, стекая на дорогу блестящими на солнце ручейками. К позднему вечеру, как сейчас, весёлые ручейки застыли на асфальте ледяной коркой.

«Мама, — подумала Ирка, услышав звонок. — Уже волнуется».

Вытащила из кармана телефон. Отвернулась от слепящего света фар, но не успела ответить. Осенние сапоги предательски заскользили, земля дрогнула, уличные фонари накренились, и асфальт стремительно понёсся навстречу.

Визг шин. Хруст сминаемого снега. Скрежет. Удар…

— Твою мать!

Она упёрлась руками. Села. Потрогала голову: вязаная шапка смягчила удар. Заднице повезло меньше: бедром Ирка шарахнулась на славу. Колену досталось больше всех: рваные колготки, содранная кожа, кровь.

— Сука! — скривилась Лебедева, рассматривая коленку.

Колготки жалко. Но за телефон испугалась больше, тот отлетел куда-то в сторону.

В сторону улетевшей с дороги машины. А машина…

Протаранив снежный бугор, машина погнула Есауловым профнастил забора, врезалась в дерево и застряла в снежном сугробе. В дыру покорёженного забора громко, хрипло и монотонно лаял пёс. Пса звали Буран.

Да, Ирка знала тут каждую собаку. Она тут родилась, росла, выросла.

И каждая собака её тоже знала.

— Да заткнись ты, Буран, — скорее попросила, чем приказала Ирка, поднимаясь с асфальта.

Пёс виновато заскулил, словно поясняя, что работа у него такая, и снова залился своим простуженным лаем: открыв ногой, вытолкав, буквально пробив дверью щель в плотно зажавшем её лежалом снегу, из машины вылез водитель.

— Эй, ты как там? — спрыгнул он вниз с тороса.

— Бывало лучше, — Ирка бросила прощальный взгляд на безнадёжно испорченные колготки, шагнула за телефоном и…

Парень едва успел её подхватить, когда чёртовы сапоги опять заскользили.

— Твою мать! Вот о чём ты думала? — крепко держа её сильной рукой, оглянулся он на пролетевший мимо седан. Тот ослепил фарами, моргнул красными светом задних огней и скрылся из вида, даже не притормозив.

О чём она думала, когда? Когда надевала осенние сапоги на гладкой, как попка младенца, подошве? О том, что это единственные её приличные сапоги, если что.

Или когда бежала на тот вонючий автобус, из которого её немилосердно вышвырнули? О том, что это, скорее всего, последний автобус.