Умоляю, найди в себе силы меня простить. Я запутался, слетел с катушек, сбился с пути. Но меньше всего на свете я хотел сделать больно тебе — я рвал душу себе. Ты права, я видел, что хотел видеть, слышал, что хотел слышать. Я перестал понимать, что правда, что ложь. Я не знал, что мне делать.

— Ничего не делать, Вадим. Просто жить дальше, — отвернулась к окну Ирка.

На него было жалко смотреть. Жалко и больно. И эта жалость была хуже всего. Лучше бы она злилась, лучше бы возненавидела его всей душой, но она… она его жалела.

Она не перестала его любить. Просто знала, что и она его не простит, не сможет, не забудет, и он, особенно если узнает, что её изнасиловали. И снова ему будет невыносимо больно, а она окажется во всём виновата. Это всё отравит, уже отравило. Ничего хорошего уже не получится , а Ирка не хотела его мучить.

— Без тебя? — жалобно спросил Вадим.

— Без меня, — твёрдо ответила Ирка.

— Но как? — ещё сильнее сник он.

— Я не знаю, Вадим. Но, думаю, ты найдёшь способ. Это нетрудно.

— Что мне делать? — смотрел он на неё даже не побитым псом, побитым щенком.

— Идти домой и ложиться спать. А потом, когда выспишься и протрезвеешь, собирайся и лети в Москву. У тебя там дела, работа, дом, обязанности. Поговорим потом, если… — она вздохнула. — Если будет желание.

— Когда? Через месяц, через два? — с надеждой спросил он.

— Как получится.

— Хорошо, — встал Воскресенский. — Я приеду. Через месяц.

— Да, месяц — хороший срок. Если приедешь. У тебя будет время подумать.

Он нахмурился.

— Над чем?

— Есть у меня для тебя кое-какая информация для размышления.

— ?...

— Я беременна, Вадим… Но это не твой ребёнок, — максимально упростила она ему задачу.

Пусть она будет плохой. Пусть будет настолько плохой, чтобы ему не пришлось даже терзаться сомнениями. Чтобы ему было не жаль её бросить. Не о чем сожалеть.

Его лицо вытянулось.

Сначала с удивлением, смешанным с восторгом.

А потом с удивлением, смешанным с ужасом.

— Не мой? Ты уверена?

Ирка усмехнулась.

— Уверена. Уже передумал возвращаться?

Он ничего не ответил. Но это выражение его лица, смесь скорби и разочарования, что она видела в тот день, когда он принёс ей в офис фотографии, Ирка не спутала бы ни с чем.

«Ну вот, теперь всё правильно. Всё так, как и должно быть», — выдохнула она.

Ведь она — Ирка Лебедева. Стерва, сука, чума. Ведьма.

Её голыми руками не возьмёшь. Её и поймаешь — не удержишь.

— Я его знаю? — ожидаемо спросил Воскресенский, очевидно трезвея.

— Нет, ты его не знаешь. Совсем не знаешь. Хотя да, вы знакомы.

Ну? Она даже улыбнулась, готовая считать, сколько секунд ему понадобится, чтобы сказать: «Север!». Но Воскресенский промолчал.

— Наверное, я действительно должен подумать, — сказал он.

— Конечно, — кивнула Ирка. — Тебя проводить?

— Нет, спасибо, я найду дорогу.