А чем я тогда занимаюсь целыми днями?

На пляж хожу, читаю, делаю домашние задания по латыни и греческому.

Тут он продекламировал наизусть первые строки «Энеиды».

— Вы учили латынь? — спросил я, слегка опешив.

— Росо, чуть-чуть, а потом пришлось бросить.

Чтобы его поддразнить, я попросил еще раз продекламировать те же строки.

Он начал, но потом на полстихе расхохотался. В ответ расхохотался и я.

— Что ты такое, Паоло, меня говорить заставляешь: Arma virumque cano![2]

Он подшучивал над самим собой. Мне это очень нравилось. Нас это сближало.

— Так почему у тебя нет друзей?

Мы что, опять говорим серьезно? Сейчас голос его напоминал мамин. Впрочем, в его устах меня эти слова не задевали.

— Не знаю. Хотелось бы их иметь. Наверное, я не всем нравлюсь.

— А может, тебе только так кажется. Заводить друзей просто.

— Не всем.

— Здесь-то ты их завел.

— Это потому, что мне здесь нравится.

— Тебя не устраивают твои сверстники? Я передернул плечами.

— Не знаю.

И тут, будто чтобы поставить точку внутри собственной фразы, я невольно испустил такой мини-вздох, уменьшенный вариант тяжкого вздоха, который сам он в свое время испустил, когда рассказывал о том, как рос в семье краснодеревщика. Мне понравилось не только то, что я честно выложил карты на стол и открыл ему что-то о себе сокровенное, но и то, что я впервые в жизни заговорил с кем-то о том, что, как мне казалось, мучает только меня и никого больше. Мне нравился такой поворот разговора.

Когда папа или кто-то из родственников спрашивали, почему у меня нет друзей, я всегда уходил от ответа или заявлял, что хороших друзей у меня мало и все они — по школе. В школе я говорил — да, у меня нет друзей среди одноклассников, но много друзей на Сан-Джустиниано. При этом у меня никогда не было друга, с которым можно было бы поговорить о том, что у меня нет друзей. А тут все вышло настолько легко, что пришлось удерживать себя от новых откровений — чтобы не нагнать на него скуку.

— Я хочу у вас всему научиться. Он печально улыбнулся.

— Обращению с деревом быстро не научишься. — С этими словами он подошел к полке и снял с нее удлиненный предмет, завернутый во что-то вроде одеяла. — Это, — сказал он, осторожно разворачивая ткань, — очень, очень старая скрипка. — Струн на ней не было вовсе. — Ее сделал мой дед. Я никогда не мастерил скрипок, не стал бы даже и пытаться, но в дереве я разбираюсь, я вырос с деревом и знаю, что делать, чтобы звук не умер. — Он дал мне провести пальцем по исподу инструмента. — Дерево не прощает ошибок. Художник, даже самый великий, может по ходу работы что-то поменять или даже закрасить серьезный огрех. А ошибку в дереве уже не исправишь. Нужно понимать, что дерево думает, как говорит, что означает каждый произведенный им звук.